Патриция просидела взаперти в своей комнате до следующего утра. В семь часов ключ громко повернулся, и дверь открылась. На пороге появилась Сельма, уже одетая и причесанная, и поставила перед Патрицией теплое молоко и хлеб с медом. Три ломтика хлеба вместо одного, целая чашка вместо половины.

– Ешь, ты же голодная со вчерашнего дня.

Патриция посмотрела на мать и увидела, что под глазами у нее залегли уродливые темные круги, как у человека, который спал хуже, чем сама Патриция. Внезапно все, что кипело у нее в груди, утихло, и только ядовитый пар стоял в желудке, в легких, в горле. Не произнеся больше ни слова, мать вернулась на кухню. А Патриция, хоть и не ела целый день накануне, потеряла аппетит.

В то утро она, как обычно, пошла в школу, но все время просидела, подперев голову рукой, и смотрела, как рабочие, перестилающие крышу, лазают по лестницам. Ей никак не удавалось сосредоточиться на учебе, отчасти из-за шума, мешавшего думать, отчасти из-за пустого желудка и недосыпа, а отчасти из-за всего остального. Вернувшись домой, она не успела поставить на пол портфель, как до ее слуха донеслось стрекотание швейной машинки. Мать сосредоточенно работала, стачивая сарафанчик для Маринеллы.

– Почему ты не в лавке, мама?

Сельма даже не подняла голову, не отвела глаз от иглы.

– Там твой отец. Я сегодня не пойду, плохо себя чувствую.

На следующий день, вернувшись из школы, Патриция снова застала мать за шитьем. И на следующий день. И на следующий. Сельма больше не ходила в лавку, и они перестали есть сыры. Маринелле через какое-то время надоело играть с куклой Сусанной. В сущности, никто больше не видел эту куклу у них в доме.

<p>12</p><p>Письма</p>

Пеппино и Патриция никогда не прекращали писать друг другу.

Точнее, он почти всегда писал первым – царапал как курица лапой, – даже когда пошел в армию. Патриция отвечала, только если ей было что рассказать. Она не хотела выглядеть в его глазах одной из тех девушек, которые все время поливают растения и занимаются домашними делами; хотела, чтобы Пеппино, читая ее письма, думал, будто ее приключения куда интереснее, чем его собственная жизнь. На то, чтобы ответить на очередное письмо Пеппино, у Патриции уходило две, а то и три недели, так тщательно она перечитывала свои черновики. И при этом сильно расстраивалась, если он не отвечал в течение нескольких дней. Нетерпеливо перерыв почту и не найдя ничего для себя, она всякий раз мрачнела и уходила в свою комнату, так что нетрудно было понять – письма от Пеппино нет. Лавиния, которая теперь регулярно читала журналы Grand Hotel и Sogno[20], заглядывала в дверь и пыталась успокоить сестру.

– Может, ему не доставляют почту на фронт.

– Что за чушь ты несешь? Пеппино не на фронте, он просто проходит военную службу в Мерано[21].

В одно из писем Пеппино вложил фотографию, где он в зеленой солдатской форме размашисто вышагивал по улице, и Лавиния разразилась хохотом.

– По-моему, он похож на брокколи, – заявила она.

Патриция посмеялась вместе с сестрой, но, оставшись одна, вновь и вновь разглядывала фотографию Пеппино: она не помнила, чтобы раньше у него были такие широкие плечи и такая красивая осанка, но его смех звучал у нее в ушах, когда она видела ямочки у него на щеках и веселые темные глаза. Она вложила снимок в учебник по итальянской литературе, и в школе его время от времени замечали одноклассницы.

– Кто этот солдат, твой парень?

– Нет же, я понятия не имею, как эта фотография сюда попала.

В конце концов письмо от Пеппино всегда приходило, а в конверте оказывался еще и листок с неизвестного ей дерева или цветок, которого она никогда прежде не видала, хотя в Мерано такие росли на каждом шагу. Однажды она написала ему ответ на четырех страницах, но последнюю пришлось порвать и переписать заново. Там говорилось: «Когда тебе наконец дадут отпуск, можешь навестить меня в городе». Но это была не очень умная просьба, а ведь Патриция была очень умной девушкой.

Настолько умной, что в мае 1968 года, когда прозвенел звонок с уроков, ее вызвала к себе директриса Энрика Ди Франческо, которую прозвали Разумейкой, потому что она любую фразу начинала с протяжного «разуме-е-ется», была высокой и крупной женщиной, с пышными острыми грудями, едва прикрытыми серым платьем.

– Садись, Маравилья.

Патриция села в одно из двух бархатных кресел, стоявших перед столом директрисы. «Что я сделала не так?» – спрашивала она себя. И продолжала волноваться, даже когда директриса велела ей успокоиться. Говоря, директриса рылась в бумагах и что-то искала, пока не наткнулась на длинный конверт с прозрачным пластиковым окошечком, который и протянула Патриции через стол:

– Это тебе. Открой сейчас, и, если тебе что-то будет непонятно, можешь спросить у меня.