Читаем Девичья фамилия полностью

Полы во всех комнатах были из мраморной крошки, и, когда мамушка Роза их полировала, они блестели, будто камни на дне ручья. Если бабушка натирала полы воском, приходилось ходить в тапочках, что Патриция ненавидела всей душой: во-первых, равновесие никогда не было ее сильной стороной, а во-вторых, она никак не могла донести до остальных, что тапочками нельзя меняться, потому что это ужасно противно – совать свои ноги туда, где уже побывали чужие. Поскольку она была единственной, кто так считал, никто ее не слушал и все, приходя, надевали первую попавшуюся пару из кучи тапочек, стоявших перед дверью их городской квартиры в доме тринадцать по улице Феличе Бизаццы.

Прихожая переходила в длинный коридор, в конце которого находилась гостиная. Там теснились обеденный стол, стулья, буфет из оливкового дерева – его привезли из дома в Сан-Ремо – и новехонький диван. В деревне у них никогда не было дивана, но в городе Санти первым делом захотел его купить.

– Это уже не деревенская харчевня, а городской дом, где принимают гостей. Нам нужен диван.

И он купил голубой диван, который не сочетался с остальной мебелью и на котором никогда не сидел ни один гость. По правде говоря, семья тоже на нем не сидела: чтобы обивка не пачкалась и не протиралась, отец так и не снял с дивана пластиковый чехол.

– Мне нравится этот пластик, он не пачкается и хорошо выглядит, – заявил Санти.

В новом городском доме все лампы были электрическими и очень уродливыми с виду: круглые стеклянные плафоны висели на стенах и потолке, к началу лета в них набивались мухи и мошки, неизвестно как попавшие внутрь; чистить их было обязанностью Патриции, потому что Лавиния ненавидела насекомых. Что было хорошо, так это то, что квартира находилась на верхнем этаже и выходила на принадлежавшую им террасу, площадью вдвое больше гостиной, – летом там могли с комфортом поужинать двенадцать человек, хотя их в семье было всего шесть. Здесь же разместилась коллекция живых растений в горшках – последнее увлечение Патриции: она наконец-то заинтересовалась этим женским занятием и каждую субботу ходила на цветочный рынок под предлогом, что там продают овощи и фрукты. Крестьяне, приезжавшие из горных деревенек, наводили тоску на бабушку Розу, но Патриция в их компании вновь чувствовала себя ребенком. Ей нравились их диалекты с узкими гласными, такими непохожими на открытые дифтонги в речи горожан, и, покупая апельсины и кабачки, она обязательно добавляла в корзину семена, саженцы жасмина и что-нибудь в том же духе.

Справа по коридору располагались спальни. Первой шла комната родителей, куда поставили кровать, подаренную Санти товарищами по карьеру, и шкаф, повесили занавески, вышитые Сельмой; сначала Маринелла спала там же, в белой колыбельке, которую Санти купил для нее в городе («Да чтобы я позволил своей дочери спать в деревянной люльке, как какой-то деревенщине», – говорил он), но, когда девочке исполнилось три года, ее переселили в комнату к Патриции, а Лавиния с бабушкой заняли комнату в самом конце коридора.

Комната Патриции была тесной даже для одного человека, но они с Маринеллой умудрились там уместиться. Их поселили вместе, потому что Маринелла была спокойным ребенком, но, чтобы развлекать ее, требовалось немало энергии, упорства и изобретательности, а единственным членом семьи, у которого всегда имелась куча хороших идей, была Патриция. Именно она после школы водила сестру на виллу Джулия посмотреть на льва[13]. Именно она придумывала истории, которыми усыпляла Маринеллу по вечерам; например, рассказывала сказку о кузнечике и муравье, только у нее кузнечик был Иудой, а муравей – Иисусом. Иисус сказал Иуде, что не будет кормить его зимой, потому что тот все лето бездельничал и веселился; Иуда, обидевшись, предал Иисуса и на вырученные деньги закатил пир горой; когда Иисуса распяли, Иуда пожалел о том, что бездельничал, но было уже поздно. В другой сказке святой Михаил убивал Люцифера; слушая, как архангел топчет дьявола ногами и протыкает длинным мечом, переваливая склизкое тело с боку на бок, Маринелла ликовала и восторженно хлопала в ладоши. Но Санти, услышав эту сказку, возмутился.

– Такое ребенку рассказывать нельзя, – заявил он.