Я сама не знаю, зачем написала тебе в прошлый раз всякого. Точнее, знаю – была пьяна. Прости.

На самом деле, не всё так плохо. Мне кажется, я всё-таки люблю Сержика, потому что иногда его ненавижу. Помнишь, ты говорил, что по-настоящему ненавидеть можно только любимого человека? Вот так у нас и выходит. Я люблю его. Когда его нет рядом, люблю; люблю, когда он спит, когда бреется в ванной, когда ест… И ровно столько же раз ненавижу: когда он пропадает непонятно где, когда храпит, как трактор, когда утром занимает ванную, когда жрёт, как свинья… Он нужен мне, а я, кажется, нужна ему. И плевать, сколько он сейчас весит. Я тоже, знаешь, не тростиночка.

Ладно, с Сержиком разобрались. Теперь с тобой.

Ты, конечно, в курсе, какое место в моей жизни занимаешь, и что никто тебя с этого места уже не спихнёт. Поэтому я и пишу тебе – пойми, я хочу тебя забыть, выбросить тебя и всё, что с тобой связано, из головы навсегда, но не получается. Никак. Нет-нет, да всплывает что-нибудь в памяти, плохое или хорошее. Иногда я даже говорю с тобой, когда сижу дома одна, жду Сержика с какой-нибудь гулянки. Было бы у меня побольше мужиков, я бы, наверное, вспоминала вместо тебя кого-то другого, а так выходит, что вспоминать-то мне больше и некого. И вот сажусь я, как дура, за письмо и думаю: вот напишу ещё раз, последний-препоследний, запечатаю конверт, брошу его в почтовый ящик и забуду тебя навсегда. Но не выходит…

Так что, скорее всего, это моё письмо не последнее.

– Что пишут, сынок? – слышу я сзади голос скрытно подобравшейся ко мне соседки снизу – незлобливой замшелой бабки, которой я иногда по вечерам отдаю оставшуюся в карманах мелочь.

– Пишут, что ненавидят, но на самом деле, похоже, ещё любят, – отвечаю я, запихивая набитый фотографиями конверт в карман.

– А так оно всегда, сынок, и бывает, – кивает бабка. – Мелочишкой-то не поделишься?

Часть вторая

Волшебная сила искусства

1

Мы лежим с Татьяной в постели голые. Она – кверху попой, читает «Вальсирующих» Бертрана Блие; я – на спине, изучаю трещины на потолке. Они напоминают мне зубцы крепостной стены, строители которой злоупотребляли джазом.

За окном только март, но солнце бьёт сквозь незашторенные окна так, что в комнате по-настоящему жарко.

– Если ты хочешь стать писателем, тебе в первую очередь надо отрастить нормальную бороду, – говорит Татьяна, не отрываясь от чтения.

Я молчу. Татьяна мне это уже говорила.

– И ещё курить трубку, а не твои дурацкие сигареты. Кстати, что ты куришь?

– «Золотую Яву».

– Брось сейчас же! Я имею в виду не курить, а «Золотую Яву».

– Чем тебе не угодила «Золотая Ява»? Хорошие сигареты…

На Татьянином лице появляются признаки подступающего раздражения:

– Пойми, писатель не может курить ни «Золотую Яву», ни «Приму», ни даже «Космос» с ментолом. Он может курить только трубку, или, на худой конец, сигары, причём чем вонючее, тем лучше. – Татьяна перелистывает страницу. – В писателе очень важен экстерьер. Это же очень существенно: что он курит, что ест, во что одевается, какую носит бороду, с кем спит…