Читаем Дети иллюзий полностью

Согласительно кивнув, Леонов внимательно смотрит на ватерлинию своей бутылки.

Беседа начинает утомлять, когда мы подъезжаем к станции Лосиноостровская. Мой собеседник, для которого бутылка «Золотого фазана» совершенно точно была не первой и, скорее всего, не второй, пускается в пространные рассуждения об устройстве российского бизнеса. Наш разговор быстро превращается в монолог, из которого я заключаю, что Леонова сильнее всего гложет зависть к более успешным конкурентам.

– Всё дело в том, что на коммерческой ниве нет, и никогда не будет равных возможностей, – вещает он, прихлёбывая из горлышка, – одни, как я – с серпом, а другие на комбайнах…

Чтобы хоть как-то участвовать в беседе, я киваю.

– …а комбайны эти они, разумеется, не купили, а украли! А что делать тем, у кого не было такой возможности? Правильно, ничего! Они неминуемо окажутся в аутсайдерах…

– Да, тем, кто прощёлкал этап первоначального накопления капитала, на вашем поле делать нечего, – подтверждаю я.

– Вот-вот! – радостно восклицает Леонов. – Потому-то я и в жопе!

Пиво заканчивается в Мытищах. Беседа к этому времени иссякает совсем, и до следующей станции – «Подлипки – Дачные» – мы едем молча. Когда за окном показываются освещённая площадь у магазина «Заря», Леонов начинает спешно собираться. После нескольких безуспешных попыток подбить меня выйти с ним и продолжить, новый знакомец, попрощавшись и зачем-то прихватив с собой мою и свою пустые бутылки, покидает вагон. Сжимавшие меня с флангов женщины тоже выходят, и я остаюсь на целом сидении один, чему, если честно, несказанно рад. Хоть одну остановку проеду, как человек.

До дома от станции я иду пешком. Мой путь лежит по так называемой «Аллее фаллоимитаторов» – улице, с обеих сторон обрамлённой поставленными ещё в восьмидесятые бетонными столбами, на которые новая власть так и не удосужилась водрузить фонари. Совершенно безлюдная, с накатанной ледяной колеёй, циклопическими сугробами по берегам, и, по вышеописанным причинам абсолютно неосвещённая, она сошла бы за иллюстрацию к Пушкинской «Метели», если бы не глухие пятиэтажки и огни проспекта Королёва, светящиеся вдали.

По дороге мне попадаются трое замёрзших до дрожи в конечностях бомжей, впряжённых в заваленную каким-то хламом волокушу. Медленно, с остановками, движутся они в сторону станции – там есть пункт приёма лома цветных металлов, работающий круглосуточно. Один из них – коренной – на секунду останавливает на мне неласковый взгляд, пристяжные не удосуживают и этим.

Даже сквозь мороз я чувствую их жуткий удушливый запах; всматриваюсь в изуродованные пьянкой и побоями лица – и мне становится противно и стыдно разом, будто я чем-то виноват в их бедственном положении, противно, что я живу этой стране, стыдно, что я – русский…

Одолеваемый невесёлыми мыслями, захожу в свой подъезд. По привычке бросаю взгляд на почтовый ящик – и сквозь круглые отверстия вижу, что там что-то есть. Открываю: пухлый конверт без адреса, с одной лишь однозначно узнаваемой подписью в графе «От кого». Любопытство побеждает, и я раскрываю конверт прямо тут, в подъезде.