«Она не очнется еще двенадцать-четырнадцать часов».

Глава 12

Солнца кружились, как игривые котята, поднимаясь в лилово-розовом осеннем небе — Сасетта догоняла Эзелетту, а ее ловил за хвост Заэль. Ифнесс рано ушел из коттеджа — старая седая лиса крадучись отправилась на охоту. Этцвейн сгорбился, сложив руки на коленях, и думал о Джурджине Ксиаллинен. Она лежала, тихо дыша, в том же положении, в каком ее оставили вчера — по мнению Этцвейна, существо невероятно чарующей красоты, способное загипнотизировать и подчинить своей воле любого мужчину. Он разглядывал ее лицо, чистую бледную кожу, невинный профиль, темно-серые ресницы. Как совместить облик Джурджины с ее мрачной профессией? Конечно, кто-то должен был заниматься охраной правопорядка. Если бы преступления оставались безнаказанными, многострадальный Шант вернулся бы к временам анархии, когда каждый кантон воевал со всеми остальными. Недоумевающий Этцвейн колебался между благородными оправданиями и отвращением. Джурджине приказывал Аноме — ей оставалось только подчиняться. Но почему Аноме приказал именно Джурджине служить благотворительницей? Неужели не было других, таких, как Гарстанг Аллингенен — сообразительных, достаточно неразборчивых, способных к полицейской работе? В лабиринте поведения верховного правителя встречались неожиданные, необъяснимые повороты. «Так же, как и в поведении любого другого», — с горькой усмешкой сказал себе Этцвейн.

Он протянул руку, поправил мягкий темный локон. Ресницы девушки задрожали, она медленно открыла глаза и, повернув голову, взглянула на Этцвейна: «Вы... музыкант».

«Да».

Джурджина лежала тихо, думала. Потом заметила свет, пробивающийся через ставни, и сразу встрепенулась: «Уже утро, мне нужно идти!»

«Вам нельзя никуда ходить».

«Но почему? — она обратила на него взор, способный растопить лед. — Я же вам ничего не сделала!»

«У вас не было возможности что-нибудь сделать».

Джурджина искала глазами в глазах Этцвейна: «Вы совершили преступление?»

«Гарстангу приказали меня убить, когда я выступал с лекцией о рогушкоях».

«Вы подстрекали к мятежу!»

«Ничего подобного. Я призывал Человека Без Лица защитить Шант от рогушкоев. Это не подстрекательство».

«Рогушкоев не надо бояться. Так говорит Аноме».

Этцвейн разозлился: «Ха! Я видел своими глазами, что они сделали в Башоне. Убили мою мать!»

Взгляд Джурджины стал отрешенным. Она вяло повторила: «Рогушкоев не надо бояться».

«Как с ними справиться — вот в чем вопрос!»

Джурджина сосредоточилась с явным усилием: «Не знаю».

«Когда они наводнят улицы Гарвия, что вы будете делать? Хотите, чтобы вас изнасиловали? Вам это понравится? Хотите спать полгода, чтобы потом из вашего тела выползла дюжина красных чертенят?»

Лицо Джурджины подернулось, сморщилось. Девушка начала было тихо скулить, но тут же остановилась, успокоилась и посветлела: «Этот вопрос решает Аноме». Приподнявшись на локте и наблюдая за Этцвейном, она потихоньку спустила ноги на пол. Этцвейн никак не отреагировал, спросил: «Вы голодны? Хотите пить?»

Она не ответила сразу: «Как долго вы собираетесь меня здесь держать?»

«Пока мы не найдем Человека Без Лица».

«Чего вы от него хотите?»

«Мы настаиваем — и будем настаивать — на истреблении рогушкоев».

«Вы не причините ему вреда?»

«Только не я, — отвечал Этцвейн. — Хотя он пытался меня убить, что в высшей степени несправедливо!»

«Все, что делает Аноме, справедливо. А если вы его не найдете?»

«Тогда вы здесь останетесь. Другого выхода нет».

«С моей точки зрения это неприемлемо. Почему вы на меня так странно смотрите?»

«Пытаюсь представить себе... Скольким людям вы уже оторвали голову?»

Джурджина завопила: «Жаль, что тебе не оторвала!» — и бросилась к двери. Этцвейн не двинулся с места. Девушка пробежала три метра и вскрикнула. Ее остановил тонкий металлический поводок — уходя, Ифнесс пристегнул его к перекладине привинченной к полу кушетки и к талии спящей аристократки. Всхлипывая от боли, Джурджина схватилась за поводок и стала бешено дергать застежку тугой проволочной петли. Этцвейн бесстрастно наблюдал, не испытывая ни малейшей жалости.

Не в силах открыть застежку незнакомой конструкции, пленница медленно вернулась к кушетке. Этцвейну нечего было ей сказать.