Читаем День восьмой полностью

Джон Эшли был абсолютно прав, когда говорил, что хочет вырастить детей до того, как ему исполнится сорок. Обоим его родителям было по сорок, когда ему исполнилось всего десять, – то есть это был тот самый период, когда они начали смиряться с мыслью, что жизнь полна разочарований и в основе своей бессмысленна; начали ожесточенно цепляться за вторичные проявления жизненного успеха: уважение окружающих и зависть (вполне желательная!) в той мере, в какой их можно было приобрести за деньги, а также добиться осмотрительным поведением, неизменно добрым настроением и демонстрацией морального превосходства, от которого впадаешь в скуку сам и вгоняешь других, но что настолько же важно, как одежда.

Когда наступит черед поговорить о юности Юстейсии Лансинг, у меня еще будет возможность обосновать свое убеждение, что молодые люди буквально выделяют идеализм, словно у них есть для этого особые железы, как у Bombyx mori[48] есть железы, благодаря которым появляется шелковая нить. Для них это насущная потребность, как поесть или напиться, чтобы жизнь была наполнена чудесами, чтобы можно было созерцать героев, а главное – восхищаться! Они должны испытывать восхищение. Мальчик в колонии для несовершеннолетних преступников (третья ходка за кражу с применением насилия) сочится идеализмом, как Bombyx mori – шелком. Пятнадцатилетняя девочка, которую насильно заставили заниматься проституцией, источает идеализм – пусть лишь какое-то время, – как Bombyx mori выпускает из себя шелковую нить. Новичкам жизнь представляется ярко освещенной сценой, на которой они призваны воплотить роли, полные отваги, чести, благородства, мудрости и стремления помочь. Полные надежд и трепета, они чувствуют, что почти готовы соответствовать величайшим требованиям, которые им были предъявлены.

В условиях тончайшей акустики семейной жизни Беата от обоих родителей впитала стремление к совершенству – в проявлении чувства ответственности и соблюдении приличий, что свойственно аристократам, а также в честности и быстром отпоре на угнетение, так свойственных рабочему классу. Добродетели (даже покорность) способствуют проявлению независимости. С возрастом у матери Беаты стали проявляться все недостатки, присущие людям с аристократическими воззрениями на жизнь, а отец, еще в молодом возрасте успевший передать своей любимой дочери добродетели, которыми была богата его семья в течение нескольких поколений, начав стариться (в сорок четыре года), потерял жизненные ориентиры и присмирел. Беата, никак не желавшая жить так, чтобы производить впечатление на окружающих, страшно бесила мать и вызывала недовольство отца, отчего чувствовала себя одинокой и несчастной.

Пока мы совершали этот экскурс в историю, Джон и Беата продолжали сидеть на скамье и наблюдать за игрой солнца на волнах нью-йоркской гавани. Подул легкий бриз. Затрепетали оборки на кружевном воротнике девушки.

– Вам не холодно, Беата?

– Нет. Не холодно, Джон.

Он посмотрел на нее. Улыбнувшись, Беата тоже заглянула ему в глаза, но быстро опустила взгляд, а потом, словно передумав, подняла голову и пристально посмотрела на него. Мы помним, как бабка предупреждала Джона, что нельзя долго смотреть в глаза детям и животным. До этого момента молодые люди обменивались лишь короткими взглядами – голубизна встречалась с голубизной – из-за едва ли не боли, доставлявшей нежности и смущения. В повседневной жизни пристальные взгляды свидетельствуют либо о полном доверии, либо о решительном противостоянии. В детстве все мы играли в «гляделки»: кто кого переглядит, и заканчивалась игра едва ли не истеричным хохотом и взрывом энергии. Про актеров говорят, что они переживают приступ нарастающей паники, когда приходится надолго замирать в одной позе на сцене или перед кинокамерой. У фотографов это называется экспозицией. В любви же это отказ от гордости и отчуждения, сдача позиций.

Джон и Беата смотрели в глаза друг другу, и совершенно неожиданно ими овладела непонятная сила. Эта сила заставила руки молодых людей подняться, губы – прижаться к губам, а потом приказала им встать и двинуться в сторону города.

Он ничего не планировал заранее, а она полностью доверилась ему. Не произнеся ни слова, они дошли до его опустевшего дома, а через два месяца покинули Хобокен и с этого дня на протяжении девятнадцати лет редко разлучались больше, чем на сутки… до тех пор, пока его не отправили в тюрьму.

Как только он получил документ об окончании колледжа, уже вечером следующего дня Беата ушла из дому, пока ее родители развлекали гостей в главной гостиной. Пальто, шляпку и небольшой саквояж она спрятала под черной лестницей заранее, с наступлением сумерек.

Джон и Беата так и не оформили брак официально. Сначала для этого не нашлось времени, а потом не подвернулся удобный случай. Джону повезло найти себе жену настолько же свободную от предрассудков, как и он сам.