Читаем Демон Декарта полностью

Запал, с которым он прибыл сюда, пропадал, растворялся среди Z-улиц, апрельских луж, сквозняков, металлургов, суеты дней и недель. Сам смысл, казалось, истаивал в Z-пространстве. Оно не то чтоб изменяло, но вбирало в себя Ивана, как губы стальной коровы молибденовый куст молочая. И Левкину, точно как молочаю, было больно, и тяжко, и хорошо.

Утром являлся в офис «Звезды металлурга» и правил тексты. Газета выходила и, несмотря на грядущее закрытие завода, даже увеличила полосность. Левкин видел в этом судороги системы. После обеда совместно с Петренко на служебной машине въезжал на территорию завода, как в философию Канта. Пил не кефир, брал интервью у представителей рабочих династий, резавших правду-матку. На обратном пути к проходной улыбался, дышал разноцветной высью, сходившей с небес. Конфетти кружилось и падало в душу, мерцая радугой и судьбой.

Левкин дышал заводом, чувствуя, что тот его убивает, как музыка Чарли Паркера. Врастал в него, как в образ. На своей шкуре чувствовал, как, используя двенадцать звуков хроматической гаммы, направить мелодию плавки в любую тональность. И едва не рыдал от этого. Нечто подобное случалось с ним в эпоху пубертатных приключений. В момент наивысшего напряжения, когда он был не человеком, но дрожащим «соль-диез» четвертой октавы, его сексуальным партнером внезапно становилась Одри Хепберн. И в самом конце процесса, буквально в точке сингулярности, оказывалось , что она не знала о том, что происходит (или, как вариант, с кем у нее это происходит), и наслаждение оказывалось вдвойне запретным, почти украденным у бедняжки Одри, взрослой, стройной и сногсшибательной.

Конечно, с тех пор минули годы. Но образ завода, сексуально насыщенный и ужасный, как престарелый джазист в постели подростка, звучал и креп в нем ностальгической нотой. Эти цеха и трубы, этот ветер, машины и люди выматывали Левкина, будто жили не собственной жизнью, но его кровью и плотью. Иван Павлович физически чувствовал себя хуже, вдыхая днем и ночью еле видимую черную пыль, идущую волна за волной, как прибой, от завода к микрорайонам, к центру, к площадям, ресторанам, кинотеатрам, детским садам и паркам. По утрам выкашливал черные сгустки и без кофе не просыпался, независимо от того, сколько часов проспал.

Сны были наполнены ревом и смехом металла. Брызги летели из чаши Грааля. В нее опускались графитовые стержни, и электрический ток, гудя и стеная, вгрызался голубыми клыками в шихту. Левкин кричал во сне, но крика своего не слышал. Он падал в кипящий огонь. Проснувшись, чувствовал боль, от которой хотелось тихо рыдать, прижав лоб к ледяному зрачку окна.

Петренко усмехался, замечая ошалелость Ивана. «Когда внешний человек тлеет, – говорил он, – внутренний обновляется». – «Твои слова – и к Богу», – качал головой Левкин.

Пообщавшись с Дегтяревым, Петренко, Лизой Петровной, Сашей, с заводскими ребятами, Иван уяснил, что каждый Z-гражданин видит кого-то, кто приходит только к нему. Этот город был наполнен иллюзиями, как здоровая плоть – капиллярами. Фантазии, вымысел, бред, сумасшедшие сны, слова и поступки – вот что являлось нормой, что выстраивало жизнь по законам, почти не имевшим точек соприкосновения с так называемой действительностью. С глубоко абсурдным миром китайских вещей, европейской политики, энциклопедических словарей, бюджетов, отчетов, орудий убийства и юридических казусов, ежедневных газет и геополитических катастроф.

Тысячи шахтеров, металлургов, воров, машинистов, учителей, работников МЧС и педиатров, торговцев, строителей, ловеласов, дворников, проституток, банковских служащих, представителей власти шли сквозь запутанный лабиринт времен, имен, фамилий и половых признаков. И помногу и часто пили, поэтому до самой смерти не успевали понять, в чем, собственно, дело.

Партийные лидеры Z не менялись эпохами. Народ так устал от внутреннего напряжения, что испытывал ужас перед любой переменой декораций. Две-три работы, куча жен, не считая любовниц, десятки детей и внуков, череда разводов, свадеб, смертей и рождений напоминали горящий цирк Зодиака. Львы и тигры, слоны и волки, дельфины и царь украинских степей – Левиафан духа – швыряли в звенящий зенит потоки песка и шлака. Кто-то уходил, а кто-то тут же рождался. Каждый Z-горожанин умирал в молибденовых вьюгах за весь свой сумасшедший, но, в сущности, замечательный город.

Левкин прочел в каком-то журнале статью, где медики объявляли главной причиной расстройств психики Z-граждан, отражающихся на их социальных и ценностных приоритетах, набор химических элементов, десятилетиями выбрасываемых заводскими трубами. О пагубном влиянии металлургии на здоровье нации писали даже в желтой прессе.