Читаем Дело принципа полностью

Конечно, мне не терпелось заехать на улицу Гайдна. Конечно, не подходить к тому окну, а просто зайти в дом, поздороваться со швейцаром, спросить, надо ли платить за дрова в летние месяцы, и таким манером что-то само собой должно было выясниться. Швейцар бы сказал: «Ах, барышня, у нас тут такое было! Полиция приезжала, сыщики, карета скорой помощи». Или просто увидеть полицейскую машину около дверей, проехать еще пару домов вверх по улице Гайдна, развернуться и как ни в чем не бывало поехать обратно. Или, наоборот, убедиться, что там полная тишь и гладь. Никто ничего не знает. Не видел и не слышал. Это тоже о многом говорит. Но на улицу Гайдна я ехать струсила, если сказать честно. Риск был явно не оправдан. Тем более что револьвер у меня был с собой. Ну, допустим, я протерла ствол, но пуля-то все равно та же самая. Ну его к черту!

Поэтому я поехала домой.

В прихожей я услышала взволнованный папин голос:

«Нет! Это просто невероятно! Как такое могло произойти?» И тут же в ответ спокойный старческий голос моего учителя по политическим наукам, слепого отставного профессора. Ах да! Я опять опоздала на урок. Я повернулась. Рядом с вешалкой, совершенно незаметная в тени пальто, сидела худенькая старушка — жена моего профессора. Я же рассказывала, она всегда сидела в прихожей и отказывалась пойти выпить чаю или хотя бы пересесть в гостиную, несмотря на самые любезные приглашения.

— Вот так оно и произошло, — продолжал профессор. — Странным и неожиданным образом национальные государства превратились в некие подобия племен. Да, да, господин Тальницки! В подобия настоящих первобытных племен, которые ненавидят чужаков и хотят их в буквальном смысле уничтожить.

— Но как же цивилизация? — возражал папа.

А я тем временем села на диван напротив старушки и пыталась ей тихонько подмигнуть или хотя бы поймать ее взгляд, но она смотрела в пол и только коротко кивнула мне на мой почтительный поклон и книксен. Мне показалось, что она вообще не поняла, кто я: ученица ее мужа, горничная, посыльная из магазина или просто неизвестно кто. Вернее, неважно кто. Вот, это будет точнее всего. Ей было совершенно неважно, кто я такая.

Я ей сильно позавидовала.

— О да, мы были очарованы прогрессом цивилизации, — скрипел профессор из-за двери моей комнаты. — Мы надеялись, что железные дороги, мировая торговля, сеть университетов по всей Европе, а также верховенство закона и права, а также общая вера в Иисуса Христа, что все это, — говорил он как по писаному, — сделает национализм невозможным. Ну, а если возможным, то непопулярным, непродуктивным. Сделает его, как сказал русский философ Соловьев, «знаменем дурных народных страстей» и не более того. А поскольку, как только что было сказано, Европа охвачена сетью железных дорог и международной торговли, университетами, газетами и в общем и целом сходной системой права, то в этом случае благие мотивы перевесят дурные страсти. Мы полагали, что большинство будет все же стремиться работать и зарабатывать, торговать, учиться, посещать музеи и спектакли. Но прежде всего трудиться, совместно трудиться. На благо всего христианского мира.

— Я в этом абсолютно убежден, — раздался голос моего папы.

— И я был убежден. И мы все были убеждены. Но жизнь поставила нам неожиданную подножку. Ежели хотите знать, господин Тальницки, вот вам главнейший вывод для политической науки, который ваш покорный слуга сделал за столько лет пристального наблюдения за европейскими делами. Беда, дорогой господин Тальницки, всегда приходит с другой стороны. Оттуда, откуда ее меньше всего ждешь.

— Прекрасно, — сказал папа. — Значит, нужно всего лишь найти место, откуда не ждешь беды, и именно там поставить, образно выражаясь, сторожей. Именно там расставить всякие, так сказать, посты и караулы!

— Э, нет, господин Тальницки, — возразил профессор, — как только мы найдем такое неожиданное место и обратим на него свое внимание — оно тут же превратится в место ожидания. А значит, хитрая беда ударит из другого, из неожиданного угла.

— Ловко вы меня, — сказал папа.

— Нет, — сказал профессор. — Это ловко она нас всех.

— Кто она? — не понял папа.

— Беда, — пояснил профессор. — Война или революция. Вы знаете, господин Тальницки, какое общее свойство всех революций? Английской? Французской? Европейской сорок восьмого года? Парижского бунта, так называемой Коммуны? И самой последней — русской? У всех этих столь разных революций есть одно важнейшее общее свойство — вы, наверное, сами знаете какое.

— Вы меня заинтриговали, профессор, — сказал папа.

— Все революции всегда начинаются неожиданно, — сказал тот и засмеялся. — Они начинаются вдруг, непонятно из-за чего. — Профессор засмеялся еще громче, и старушка в коридоре зашевелилась и настороженно поглядела в сторону двери. — Хотя тут нет ничего смешного, — добавил профессор, и старушка успокоилась. — Это лишь показывает ограниченность наших способностей предугадать.

— Оно и к лучшему, — сказал папа.