Но зато я смогу узнать, что у моей мамы с этой Анной, с этим Петером, а главное, с этим якобы итальянцем, с этим красавцем Габриэлем. Моя с бухты-барахты снятая квартирка — пусть они думают, что это одна из секретных квартир в сети аристократического заговора.

— Ну а теперь, — сказала я, обращаясь к Петеру, — расскажите мне про Москву. Расскажите мне про маэстро Станиславского.

— А вы о нем тоже знаете? — спросил Петер.

— Представьте себе, — сказала я. — Но только понаслышке. И в несколько странном контексте. Никаких подробностей. Но! Но у нас в доме, когда кто-то неудачно притворялся или неловко врал, ему всегда говорили: «У тебя не получается притворяться. У тебя не получается играть эту роль. Езжай в Москву учиться у маэстро Станиславского…»

Это мама говорила папе, в папином пересказе, разумеется. Это мама говорила папе, когда он пытался изобразить из себя эдакого властного степного помещика.

— Так это действительно великий артист? — спросила я.

— Более чем великий, — сказал студент. — Великий актер и великий постановщик. Он создал великий жизненный театр. Все как в жизни. Как будто заглянул в окно чужого дома, и там идет настоящая, вот поверьте мне, самая настоящая жизнь. Вы знаете, там даже запрещено аплодировать, на билетах написано. Чтоб у зрителей была полная иллюзия, что они смотрят в окно чужого дома.

— Просто прелестно, — подала голос Анна. — Они на сцене не играют, они просто живут. Они даже не поворачиваются специально лицом к залу. Ну вот правильно Петер сказал — как будто в окно подглядываешь.

— А вы тоже были в Москве? — спросила я. — Завидую.

— У вас все впереди, — сказала Анна, вдруг подобрев ко мне.

Еще бы. Ведь я так простодушно позавидовала тому, что они с Петером вдвоем были в Москве, вдвоем ходили в театр, сидели рядышком, соприкасаясь локтями.

— Надеюсь, — сказала я. — Да, это было бы неплохо. Эдак смотаться в Москву. В Москве есть опера?

— Разумеется, — ответил Петер, — и не одна. Есть императорская. Есть частная.

— Чудесно, — сказала я. — Вы мне тогда скажете, что стоит в Москве посмотреть.

— Посмотрите «Вишневый сад» в театре у Станиславского, — сказал Петер.

— Он так и называется, кстати? Театр Станиславского? — спросила я.

— Нет, — сказала Анна. — Он называется «Московский художественный». А «Вишневый сад» посмотрите обязательно.

— Что-нибудь лирическое? — Я покрутила носом. — Или японское? Любовь самурая и гейши под цветущими вишнями?

— Ах, что вы! — сказал Петер. — Поразительная история. Автор обозначил как комедию. Это действительно комедия, но почему-то хочется плакать. Помещица, имение все в долгах. Ей предлагают продать его, чтобы на этом месте были загородные дома для богатых горожан.

— Ого! — сказала я.

— Для нее это единственный выход из положения, — подхватила Анна. — Она на этом может получить много денег, расплатиться с долгами, уехать в Париж и все такое. Но она не желает.

— Почему? — спросила я.

— Потому что ей нравятся эти просторы, эти поля, сады. Это все принадлежит ей. Это ее детство, ее юность, наконец, это красота русского пейзажа, который хотят изуродовать пошлыми виллами, и она говорит: «Нет, нет, ни за что!»

— Дура, — сказал Петер. — Настоящая самовлюбленная дура.

— Но ее все равно жалко, — сказала Анна.

— Ну разве чуточку, — согласился Петер и слегка погладил руку Анны чуть выше запястья. Ей сделалось еще спокойнее, и она посмотрела на меня еще доброжелательнее, чем минуту назад.

— Чудесная пьеса, — сказала я. — Просто поразительно, как все по-разному бывает в жизни. А вот я знаю одного дурака-помещика, который все наоборот. Ему наплевать на эти просторы и перелески, на воспоминания детства и юности тоже. Он кричит: «Мещане! Буржуазия! Да приходите же сюда! Купите мою землю! Недорого отдам! Стройте себе дома и виллы! Живите! Веселитесь! Здесь такой пейзаж, такой чудный воздух, такие реки и пруды! Вам понравится!» А они нос воротят. «Нам, — говорят, — и даром этого не надо». И он очень огорчается. Почти как та барыня у маэстро Станиславского. Только у нее хотят отнять родные просторы, а у этого никто не хочет их забрать. Но вообще одно и то же. Как вы думаете, — спросила я, поочередно глядя на Анну и Петера, — он тоже смотрел этот спектакль? Или сам придумал?

XVIII

— Трудно сказать, — пожала плечами Анна. — Бывают такие сюжеты, которые сами возникают в жизни.

— Но тут же все наоборот, — возразил Петер.

— Какая разница? — засмеялась Анна. — Иногда только кажется, что наоборот. А на самом деле то же самое. Ваш отец бывал в Москве? — обратилась она ко мне.

— Что мы привязались к этой пьесе, право? — сказала я.

— Это гениальная пьеса, — сказал Петер.

— Или опера, — сказала Анна.

— Бог с тобой, какая опера? — спросил Петер.