Читаем Дело принципа полностью

— Да, вам пора бежать от ищеек кайзера, — хохоча, продолжала я, — но вы ведь не заплатили за кофе и поэтому будете ждать, пока кельнер принесет счет, а потом сдачу. Ибо «Ordnung muss sein!», порядок превыше всего, верно? Поэтому, — сказала я, своим любимым древнеримским жестом простирая к ним руку с ватрушкой, — поэтому в нашей империи революция невозможна! Садитесь, — сказала я. — И откуда вы взяли, Анна, — я снова четко выговорила ее имя, — что я агент тайной полиции? Я просто молодая бездельница из богатой и знатной семьи. И кой черт занес меня в эту дыру, где не подают ни телятины, ни пулярок, а вместо форели какую-то гнусную плотву?.. Впрочем, не такая уж я и бездельница. Я беру уроки: политические науки, история, в том числе история изящных искусств, и, представьте себе, русский язык. Sprechen sie Russisch? Nein? Schade! Очень жаль! Наши языки так похожи! Вот я могу не только говорить, но и читать газеты, и даже художественные произведения.

— Я недавно был в России, — вдруг сказал студент. — В Москве. Ходил в театр. В знаменитый театр Станиславского. Великолепно!

— Ах, расскажите! — попросила я. — И вообще, давайте сядем за общий стол.

Студент уже шагнул было ко мне, но барышня дернула его за рукав и строго спросила меня:

— А откуда вы знаете, как меня зовут?

— Я хорошо знаю математику, — засмеялась я. — Анна — самое распространенное имя в мире. Назвав вас Анной, я имела меньше всего шансов ошибиться.

— Вы думаете, тут работает теория вероятности? — засмеялся студент.

Я не разбираюсь в разных тонких чувствах, но мне на секундочку показалось, что я понравилась студенту, а эта самая Анна заревновала.

— Я абсолютно убеждена в правоте теории вероятности, — сказала я, — но лишь в общем случае. Как и утверждают лучшие умы, от Гаусса до Чебышева. Что же касается частностей, то мы с вами виделись сегодня, Анна, — сказала я. — На Инзеле. Около замечательного дома напротив скверика с фонтанами. Вы приехали на извозчике № 103.

— Она точно за нами следит, — сказала Анна студенту. — Иначе что она там делала? И откуда она знает мое имя?

— Ах, милая Анна, — сказала я. — Вот уж не было печали! Следить за кем-нибудь, тем более за вашим благородием. Я просто навещала одну свою знакомую. Близкую знакомую. Буду откровенна — близкую родственницу. Буду еще откровеннее — ближайшую родственницу. Буду откровенна до конца — свою мать, графиню Гудрун фон Мерзебург. Правда, ужасающее имя? О чем думали родители девочки, когда называли ее именем кровавой героини скандинавских сказаний? Которая убила своих детей, зажарила их сердца, накормила ими мужа, а потом и его прикончила? О чем, я вас спрашиваю? И звучит как-то ужасно — Гудрун.

— По-моему, ты попалась, — засмеялся студент, сел за мой столик и посмотрел на Анну уже с моей стороны.

— Хорошо, — сказала она. — Вы дочь графини? Ладно. Это многое меняет. Тогда вопрос: откуда вы знаете мое имя? Она вам что-то обо мне рассказывала?

— Ничуть, — сказала я, — Ни словечка, клянусь. Вообще же, будь я человеком социалистических, революционных убеждений, я бы, конечно, попросила кельнера и старого дядю Йозефа отвернуться и своими руками пристрелила бы вас обоих. Потому что из-за таких вот лопоухих зайчиков все великие замыслы революции идут прахом. Вы — враги революции более сильные и опасные, чем кайзеровская полиция, французская Сюрте и русское охранное отделение вместе взятые. Кто тебе, дура, — закричала я на Анну, — велел признаваться, что ты знакома с графиней? — Студент крякнул и потер себе висок. Видно было, что я его слегка смутила. — Идите сюда, — я снова перешла на «вы» и поманила Анну пальцем.

Анна сложила наконец свою газету и неохотно подошла поближе. Стол, за которым сидела я и куда уже сел студент, был в общем-то на две персоны. Хотя, конечно, при желании за него можно было усесться вчетвером и даже вшестером. Широкий простонародный стол для пузатых мужиков, которые едят большие порции из огромных тарелок. Анна поставила на наш стол свою чашку кофе, положила газету, взяла от соседнего стола стул (студент вскочил и стал ей помогать — забавно было смотреть, как они тащат стул в разные стороны) — и приспособила его так, чтобы сидеть как бы между мною и студентом. Неужели она на самом деле возревновала? Как смешно.

— Так что, — продолжала я, — если б я сочувствовала делу республики и независимости народов, я бы, конечно, сдала вас полиции. Убивать — это я пошутила. Охота была самой идти под суд. Но в полицию — точно. Чтоб под ногами не путались.

— Осмелюсь поинтересоваться, у кого под ногами? — с неожиданным ехидством вдруг спросил студент.

Я быстро поставила в уме крестик в нужной строчке, но сделала вид, что не обратила внимания. И продолжала:

— Но так как я не социалистка, не анархистка и на свободу народов мне тоже наплевать, я просто аристократка, которой все эти господа поперек горла, поэтому живите! Действуйте! Выдавайте первому встречному свои явочные квартиры, а уж как вы поведете себя на допросе в полиции — это очень легко вообразить.

— Какая-то вы слишком смелая!