Читаем Декстер мёртв полностью

Так что же это гложет меня изнутри и бьется о скользкие, нерушимые стены моего безупречного холодного безразличия? Что за тошнотворный страх, опустошающий, отравляющий, убивающий меня? Что же это? Определенно похоже на чувства.

Ты никогда по-настоящему не был мне братом.

В глубине души я отчасти осознавал, почему Дебора решила мне не помогать. Ведь карьера для нее – всё, а я, в конечном счете, именно тот, кем ей казался и кем, к ее ужасу, однажды стану вновь. Какой есть, таким и останусь – несомненно, неизменно и охотно. Даже логично, что Дебора считает именно так, однако я никогда не думал, что от слов она перейдет к делу; что ж, по крайней мере я понимал почему.

В отличие от последних ее слов… Она отреклась от нашей прожитой вместе жизни, отказалась от семейных уз, бравших начало в домике с пышным садом, где еще была мама и даже Святой Гарри со своим Планом… Тридцать с лишним совместно прожитых лет она отшвырнула, словно раздавленного машиной енота… и швырнула мне в лицо. Даже не единожды, а дважды – холодно, неуклонно и, стоит заметить, жестоко. Этого я не понимал. Такое поведение выходило за рамки обычного инстинкта самосохранения и коренилось глубоко в невероятном и причудливом Мире человеческих чувств – королевстве, недоступном таким, как я, – а потому поведение это я не мог постичь. Я не мог и представить себе обстоятельств, при которых столь решительно, беспощадно и бесповоротно отказался бы от Деборы. Немыслимо – сколь бы я ни размышлял.

Ты никогда по-настоящему не был мне братом.

Этот смертный приговор звенел в моих ушах до самого отбоя, когда погас свет.

Никуда он не делся и на следующее утро, когда в полпятого прозвонил мой бодрый и бессмысленный будильник. Будить меня было не нужно. Я не спал. И никаких других полезных действий тоже не совершал. По правде говоря, всю ночь я только и делал, что лежал на койке и слушал, как на повторе, голос Деборы, изгоняющей меня из нашей жизни в бесконечно одинокий мрак.

Потом был завтрак, который бодро и незаметно мне доставили через окошко в двери. Почти уверен, что я тогда поел, потому как поднос был пуст, когда я клал его на место. Вспомнить, что именно я съел, я бы не смог. Тогда мне было все равно, что это: тушеная лягушачья блевотина, ноздри опоссума во фритюре, человечьи пальцы или что-то еще – разницы я бы не почувствовал.

Но все меняется. Как бы мы ни сопротивлялись, ничто не статично. Все – как вы уже, должно быть, заметили – меняется, всему приходит конец. Спустя время угасает даже самая сокрушительная боль. Жизнь – или то, что мы ею называем, – продолжается; она бесконечно плетется вперед, и мы плетемся следом, если, конечно, повезет.

В конце концов в пучину отчаяния, в которой я лежал и барахтался, хлынули и другие мысли. Я упивался своим отчаянием – и это наслаждение собственными страданиями привело меня в чувство. Я осознал, что в унисон с жестокими словами Деборы в голове у меня крутятся мои собственные. То была простая бодрая мелодия – вариация на тему старой доброй песенки «Пожалейте меня кто-нибудь». Поняв, что делаю, я взял себя в руки. И наконец, прямо перед тем, как принесли странный сандвич с коричневым мясом, Декстер восстал из мертвых.

Я сел в кровати, встал и потянулся. Потом, по-прежнему ощущая, какое я несчастное и никому не нужное ничтожество, задумался. Мой ум оставался последним моим орудием, а пытать самого себя жестокой песенкой – не самое разумное использование столь редкостного дара.

И я задумался.

Ладно, рассуждал я, пускай я в тюрьме. Андерсону удалось засадить меня сюда, не соблюдя надлежащей процедуры. Дебора меня бросила. Мой судом назначенный адвокат оказался взмыленным и незамотивированным сопляком. Но разве это конец света? Разумеется, нет. У меня по-прежнему есть я, а с таким ценным ресурсом можно многое свершить. От этой мысли мне стало чуточку лучше, хоть я и не придумал, как вытащить самого себя из «СИИТГН». Ничего, я еще поразмышляю и рано или поздно придумаю какой-нибудь дьявольски умный план.

Однако, как бы я ни гнал своего церебрального скакуна (свой мозг), в следующие несколько дней я так ничего и не придумал. Заполучи я улики с места преступления – подготовил бы убедительные доказательства своей невиновности. Давать показания в суде – значительная часть моей работы, и нелегкий опыт научил меня оживлять сухие факты перед судьей и присяжными. Обычно это весело – всего-то приукрашиваешь правду. С годами я приноровился управлять сомнительными доказательствами, и теперь, с моей легкой руки, в суде они запевают в унисон. Разумеется, вполне вероятно, что Андерсон и сам уже изрядно повозился с уликами. Но также вероятно, что он что-то пропустил, не замел следов – и с моей помощью угодит в собственные сети. Как бы то ни было, одно я знал наверняка: уж я-то точно найду зацепку – вернуться бы в свою лабораторию…

Если лаборатория, конечно, все еще моя. Об этом я тоже как-то не задумывался. Меня уволили? отстранили? временно позабыли – или что? Я не знал, но это могло существенно все изменить.