Двойное противостояние – убийце и собственному телу, которое жажда жизни толкала на поверхность, отнимало вдвое больше сил. В бурлящем водовороте Маньяк уже не понимал, где верх, а где низ. Легкие трепетали. И в глубине этих конвульсий болезненно трепетало сердце. То замедляя, то убыстряя бег, оно билось синкопами. Каждый раз, когда возникала пауза, дайвер мысленно готовился к небытию. Но ярая противница смерти – жизнь – крепко вцепилась в обреченного Маньяка и не спешила уступать его вечной сопернице.

Оранжевым светом полыхнула темнота. Маньяк так и не понял, что произошло. Руки его разжались и он полетел куда-то. Только почувствовав движение ветра, он широко открыл рот. И долго, долго, как живительную влагу погибающий от жажды, пил воздух, захлебываясь, задыхаясь, до нескончаемо резкой боли в груди. Жизнь текла внутрь, продираясь сквозь иглы, загнанные в слизистую гортани. По конвульсивно сжатым трахеям она скользила в легкие, холодным дыханием остужая трепещущее сердце.

Сверху сыпалась труха, оседая на разгоряченных щеках. Но Маньяк не смотрел наверх. Рядом, раскинув руки, качался на волнах мертвый Врубель. Лицом вниз. На затылке темнела глубокая ссадина. Дайвер подплыл к нему и перевернул на спину. Открытый рот заполнила вода, в стеклянных глазах навеки поселилась пустота.

Такая же пустота застыла и у Маньяка в душе. Он не был ему близким другом этот суровый киллер, напрочь лишенный каких бы то ни было принципов, чей послужной список наверняка насчитывал десятки жизней. И кто сказал, что плохими людьми были жертвы, а не он – безжалостный убийца? Врубель ему не был даже приятелем – человек, волею судьбы доставшийся в провожатые. Тот, у кого не дрогнула бы рука пустить дайверу пулю в лоб. Кто хладнокровно пустил в расход бывших друзей, почуяв угрозу для собственной жизни. Да, да… Все так. Но отчего же на душе так погано, как не было никогда? Только лишь оттого, что Маньяк был обязан Врубелю жизнью? А может, все проще – и не всегда судьба посылает тебе в истинные друзья людей достойных?.. Или сложнее – и дружба, порой возникшая практически из ненависти, прочнее приятельских отношений, проверенных годами?

Маньяк подтянул убитого к бетонному выступу, но выбраться на сушу не успел. Со странным безразличием он, только что до последнего боровшийся за свою жизнь, вдруг осознал, что его пальцы, вцепившиеся в карниз, разжимаются, а тело, вопреки его желанию поднимается из воды. Что-то оглушительно взорвалось над головой. От черной поверхности оторвались капли и медленно потекли вверх. В водных струях колебался приглушенный свет. Среди капели, среди дождя наоборот поплыло и тело Маньяка. В полете его развернуло лицом к убитому. Спокойно, без суеты дайвер летел, до последнего ловя взглядом мертвые глаза Врубеля, равнодушно следящего за тем, как тело его убийцы исчезло в трещине на потолке…

Рассветное небо заслонила ночь. Разрезая пространство огромными крыльями, Циклоп приближался к крепости. Его чудовищная тень накрыла старинный замок, приглушила огни. И Цитадель превратилась в город-призрак. Тусклые венцы башен, зубчатые стены, окна-бойницы, – все растворила равнодушная тьма. В призрачном сумраке метались тени. Кричали, ругались, посылая в небо проклятия и огненные вспышки нацеленных на монстра автоматных очередей. Отчаявшиеся, припадающие к земле в тщетной надежде обрести спасение, тени неслись наверх. Их закручивал тугой водоворот, приближая к ненасытному брюху. Густой порыв ветра напирал снизу, подталкивая сопротивляющиеся тела. Холодное пламя било между крыльями, накрывая жертву за жертвой. Пронзая, распиная, убивая.

Земля дрожала. Рушились стены. Локальными взрывами швыряло по сторонам раздробленные камни и облака пыли. Дымовая завеса разрасталась. Мглистое чудовище тянуло к небу многочисленные щупальца, выбрасывая вверх обреченных людей.

Ломая ребра, дробя кости, Маньяк летел сквозь толщу земли, пробивая дыру собственным телом. Ослепший, оглохший, с лицом, залитым кровью смешанной с грязью, он вынырнул на поверхность. Упругим потоком его тащило вверх. Воздушное течение то ослабевало, то усиливалось, неся его все выше и выше. Маньяк открыл глаза. Над ним струилось жаркое марево, окутавшее брюхо Циклопа. Он видел людей. Лица, тела. Они бились, трепыхались, принимая на себя ослепительные разряды. И в сверкающей стали молний, бьющих перед глазами, Маньяку чудился ослепительно белый выход из туннеля. В иной мир. Туда, где его ждала упрямая, радостно улыбающаяся девочка.

В сердце прочно угнездилась боль. Она была такой сильной, что отступило все прочее. Он не чувствовал тела. Сломанных рук, ног, ребер, что раздавили легкие. Вверх летело только его сердце, бившееся болезненно, но неукротимо…

Эпилог

Свинцовые пятна расплывались на поверхности океана. Солнечные лучи тонули в мраморных волнах. Косые столбы света, пробивая верхний слой воды, постепенно таяли, растворяясь во мраке.