Погибшая Дробышевская имела при себе известные вам предметы особой ценности. Приказываю их разыскать и после передать лично мне.

Никому о том не сообщать, даже в нашем ведомстве.

Ничего не утаите, счет всем этим предметам мне хорошо известен.

Осипов.

ДЕНЬ ДЕВЯТЫЙ

Разоблачение второе: Зигфрид. О пользе человеческой алчности

Эту телефонограмму, которую ночью приняла Дуня, она же мне утром и принесла. Атмосфера заговора, царившая в пансионате, сплачивала нас, заговорщиков, и меня, вероятно ввиду моего звания, Дуня, похоже, считала за главного в этом тайном сообществе.

Все те предметы, о которых (я не сомневался) говорилось в телефонограмме, теперь находились у меня, общим числом девять конусов. Четыре из них, уже попав ко мне в руки, были мертвы, Клеопатра, умертвив моллюсков после того, как они унесли жизнь четверых человек, и должно быть, выковыряла из раковин и выбросила. Пять других я умертвил и выбросил самолично. Что ж, теперь я знал, как ими воспользоваться. Поэтому, когда Дуня спросила:

— Так кáк? Передать ему? — я ответил:

— Отчего же, конечно, передай, — ибо это вполне соответствовало моим планам.

Затем я вышел из нумера, и в коридоре встретил Шумского (или кем он там был на самом деле; впрочем, я не желал допытываться, чтó он скрывал). Сквозь закрытую дверь четырнадцатого нумера доносился могучий, многоярусный храп.

Шумский-Оболенский, кивнув на дверь, хмыкнул:

— Эко его, ротмистра нашего! Еще бы! Два штофа усидел почти целиком.

Да, похоже было, проснется не скоро. Это также было мне сейчас на руку.

Внизу солдаты, переобутые Лизаветой в войлочные тапочки, чтоб не громыхали сапогами, заполняли собою все пространство. А вот этого мне было не надобно.

— Что бродите? — начальственным голосом спросил я у сержанта.

— Их высокоблагородие господин ротмистр приказали: чтоб смотрели за всеми. А то, они сказали, мало ли чего.

Преобразившись совсем уж в превосходительство, я спросил:

— А кто я — тебе ведомо?

— ?!

— Перед тобой государственный прокурор, действительный статский советник, генерал, то есть.

Он вытянулся по струнке, попытался даже прищелкнуть войлочными тапочками:

— Слушаю, ваше высоко…

— Так вот, — перебил я его. — Приказ вашего ротмистра я отменяю. Приказываю: дальше холла… то есть сеней… не заходить. Курить дозволяю; в картишки — тоже. Но: сидеть там тихо, по дому не шастать.

Генерал Белозерцев, почему-то в это утро одетый в мундир, подошел к сержанту сзади.

— А ежели господин ротмистр… — начал было сержант, но генерал гаркнул громовым голосом:

— Вы-пол-нять!

— Слушаюсь, ваши превос… — Бедный сержант метнулся из гостиной, где все уже было готово к завтраку.

Дуня спросила:

— А господина ротмистра звать?

— Не надо, — сказал я, — потом ему как-нибудь подашь, хворает он.

Завтракали молча, лишь иногда поглядывали друг на друга с общею тайной в глазах.

Когда же завтрак завершился…………………………………

………………………………………………………………………..

………………………………………………………………………..

<…> и, подойдя к нему сзади, сделал то, что собирался сделать несколько дней тому назад, а именно: с изрядной силой ударил Зигфрида бутылкой по голове (все не успели даже издать возглас), после чего быстро связал ему руки заранее приготовлено бичевой и, совсем ватного, усадил его на стул.

Не стану пересказывать, что тут началось. Я манием руки остановил все выкрики и причитания и сказал:

— Разрешите представить, господа: перед вами Зигфрид, германский лазутчик.

Он, то есть Семипалатников, еще не до конца пришедший в себя после удара, проговорил:

— Вы глубоко заблуждаетесь… Я никакой не Зигфрид… Я… Я…

— Ну, кто же?

Ответ его изумил.

— Я инженер Шумский… — произнес он.

Тут же вклинился и тот Шумский, который еще и Оболенский:

— Истинная правда его. Он самый инженер Шумский натурально и есть.

Я уже вовсе ничего не понимал. Спросил:

— Ну а вы, сударь, кто, в таком случае?

— Оболенский, как я уже однажды сказал. Только не инженер вовсе, а театральный артист.

— Но… отчего же тогда?..

Я примолк, ибо слова никак не склеивались, к тому же медленно приходило осознание. Ну да, там, в блокноте у Сипяги, помимо записи о Зигфриде, лежала телеграмма с упоминанием инженера «Ш», а фотография лежала сразу под телеграммой, поверх записи о Зигфриде, лежала эта фотография. Хорошо, что в ту минуту Савелий Игнатьевич Лежебока не видел моего лица.

Кроме того (вдруг вспомнил), по отношению к инженеру «Ш», согласно телеграмме, следовало применить форму 511, ту же, что по отношению к Пилигриму. О, теперь я точно знал, что это такое!

— Но, — спросил я, наконец-таки подобрав слова, — к чему эти подмены?

— Сперва развяжите, — потребовал не то Шумский, не то Зигфрид, не то Семипалатников.

— Объясните — тогда развяжу, — пообещал я.