Читая эти страницы, вы почувствуете, как «пленительно ужасно» поле сражения через часов пять после дела, когда дым улетит в небо, когда боевые страсти улягутся в душе зрителя, когда мертвая тишина льется с блеском месяца на эту жатву судьбы, на это безгробное кладбище… Вы почувствуете даже боль от раны… – так реально изображает автор все ощущения и впечатления битвы. Военный пыл новичка, пробуждение храбрости, замирание души при первом выстреле – все эти тонкие душевные движения – передаются читателю, и картины боя превращаются под пером автора в движущуюся панораму.

В истории литературы того времени батальная живопись Марлинского была завоеванием новой области для словесного искусства. Кто читывал тогдашние описания битв и наших походов на восток и запад, тот сумеет оценить картину бородинского боя, вставленную Марлинским в его отрывок «Осада». И религиозное настроение даже «вольнодумцев» в ночь перед битвой, и необычайный задор перед лицом, как казалось, непобедимого врага – становятся понятны по мере того, как наш автор, забывая красоты описания, углубляется в тайники человеческого сердца; он пытается отыскать душу даже у неодушевленных предметов: и его пушки, его батареи, действительно, и отдыхают, и просыпаются, и говорят, и сердятся.

На фоне этих реальных картин хорошо выделяются и живые люди – серые люди, но вместе с тем настоящие герои минуты. Какой-нибудь командир батареи, который спит, сидя на земле, опустив голову в колена, и не слышит, как ядра гудят в ночном воздухе… но сон его – львиный сон, и пробуждение бывает страшно: тогда на всю батарею гремит его голос, от которого неприятельская стена пустеет и замолкают крепостные орудия – так враги боятся меткости его выстрелов. И спит он перед делом не из бесчувствия, а потому что все у него в исправности, потому что он уверен в успехе… «Широкая кровеносная жила, которая позволяет ему так же легко дышать в пороховом дыму, как на чистом воздухе», сделала из него храбреца, который сам себе не ставит в заслугу своей храбрости. И рядом с этим полковником-прозаиком, который, горько плача и молясь с отчаянием в ночь перед Бородино, не забыл осмотреть все заряды, все скорострельные трубки, всякий винт на лафете, – стоит тут же на батарее молодой мечтатель, задумчивый офицер, и грезы уносят его далеко от этого ужасного места ужаса; он весь полон одной мечтой, мечтой о ней и все – и задумчивость его, и слова, и даже отвага – выдают его тайну… Несколько поодаль от них – какой-то высокий худощавый человек лет 50-ти; он весь погружен в свои думы, взор его устремлен за горы, и за моря: он исчезает в пространстве и тонет в будущем. Среди всех человек этот выделяется своим странным костюмом, живописно наброшенным на плечи черным плащом, подбитым малиновым бархатом… очевидно, волонтер, или искатель приключений… и тут же около него молодой, вероятно только что произведенный офицер, который обижается, когда ему говорят: «Посторонитесь, в вас целят», – и нарочно поднимает голову над грудной обороной, чтобы тут же упасть мертвым под ударом ядра… И, наконец, на почтительном расстоянии, вдали, адъютант, который машет фуражкой и кричит, чтобы открывали огонь и готовились к приступу…

Все такие сценки и бегло набросанные типы, конечно, эскизы и этюды, но когда их много, то получается целая картина. Она, как мы видели, далеко не исчерпывает всех характерных оттенков того круга жизни, который изображает, но этот недостаток вознаграждается тем, что в военных рассказах Марлинского читатель имеет несомненно правдивое и яркое отражение самой жизни. В истории русского реального романа они займут свое место как первые опыты еще не определившегося вполне таланта, который, любя все романтически-эффектное и необычайное, начинает внимательно приглядываться и к характерному и человечному, хотя бы под самой простой и прозаической оболочкой. Этот поворот нашего романтика к реализму заметен и в тех его повестях, в которых он по памяти восстановляет хорошо ему известную жизнь светского круга.

XIX

Александр Александрович был довольно строгий обличитель того общественного круга, к которому сам принадлежал, т. е. круга светского; и как почти все наши моралисты того времени, сам был весьма неравнодушен к его соблазнам. В юные годы он блистал своим умом и эполетами и любил, чтобы этот блеск отражался в глазах прелестной собеседницы; он не прощал ей ни старомодного платья или неграциозной позы, ни мало обдуманной прически… но что он ей прощал наверное, так это – ее кокетство в поведении и в речах – единственное оружие, каким она располагала в неравной борьбе с ним, быть может, в первый же день знакомства принимавшимся за осаду или готовившимся к приступу.