Этот строгий и несправедливый суд мог быть вызван боязнью, что и в «Онегине» Пушкин подчинится иноземному; но, помимо этого, Рылеев имел еще и другие причины не любить Евгения Онегина. Рылееву – как поклоннику «серьезных и важных тем» – не нравился самый сюжет поэмы Пушкина: он считал его легковесным, и Пушкину пришлось напомнить своему приятелю, что и светское общество может быть предметом художественного изображения. Рылеев должен был согласиться с этим, но от своей нелюбви к «Онегину» не отказался. «Разделяю твое мнение, – писал он ему, – что картины светской жизни входят в область поэзии. Да если б и не входили, ты с своим чертовским дарованием втолкнул бы их насильно туда… Теперь я слышал всю (первую песнь “Онегина”): она прекрасна; ты схватил все, что только подобный предмет представляет».[505]

Нелюбовь к «подобному» предмету объясняется не одним лишь неудовлетворенным художественным впечатлением; в ней кроется и опасение за Пушкина как писателя. На том, кто так высоко стоит, как Пушкин, – думал Рылеев, – лежат и известные обязанности, он не должен по пустякам тратить свои силы.

Эту тайную мысль Рылеев доверил самому Пушкину, и судьба распорядилась так, что это было его прощальное приветствие и пожелание другу. В ноябре 1825 года он писал Пушкину по поводу его обиженного и расходившегося дворянского самолюбия: «Ты мастерски оправдываешь свое чванство шестисотлетним дворянством, но несправедливо. Справедливость должна быть основанием и действий, и самих желаний наших. Преимуществ гражданских не должно существовать, да они для поэта Пушкина ни к чему и не служат, ни в зале невежды, ни в зале знатного подлеца, не умеющего ценить твоего таланта. Глупая фраза журналиста Булгарина также не оправдывает тебя, точно так, как она не в состоянии уронить достоинства литератора и поставить его на одну доску с камердинером знатного барина. Чванство дворянством непростительно, особенно тебе. На тебя устремлены глаза России, тебя любят, тебе верят, тебе подражают. Будь поэт и гражданин».[506]

Последние слова в этом письме указывают ясно, какой меркой собирался Рылеев измерять достоинство и значение сочинений своего друга, и объясняют, почему он предпочитал всем поэмам Пушкина его «Цыган» и «Братьев-разбойников» и почему «Онегина» ставил ниже этих произведений.

Не оборвись жизнь Рылеева так неожиданно, мы имели бы в нем одного из первых решительных сторонников так называемой «общественной» критики.

Он и вместе с ним и его друг Бестужев – еще в двадцатых годах хотели дать критике то направление, которого она стала придерживаться лишь много, много лет спустя, когда интерес к общественным вопросам всецело поглотил писателей.

В те годы, о которых мы говорим, этот интерес начинал поглощать и Рылеева, но только критика была для него делом случайным, посторонним, и для своих общественных идеалов он нашел иную, более красивую и ходкую внешнюю форму.

В исторических балладах или, как он называл их, в «Думах», в поэмах и в целом ряде лирических песен пожелал он высказать во всеуслышание свои гражданские чувства.

X

Четыре последних года, которые Рылееву оставалось прожить в Петербурге (1821–1825), были годами быстрого расцвета его поэтического творчества. Он писал очень много и все время, свободное от службы и от политической суеты, посвящал литературе.[507]

Писал он почти исключительно стихами; прозой – очень редко. За вычетом критических статей, к этому времени относится лишь его записка об известном «возмущении» в Семеновском полку 1820 года.[508]

Либеральная и общественная тенденция автора проступала с каждым новым стихотворением все ярче и ярче. Поэт начинал сосредоточиваться на одной определенной теме, на одной господствующей мысли. Мысль эта, в настоящее время совсем не новая, имела за собой в те годы большую прелесть новизны. Это была мысль о гражданском служении поэта и поэзии вообще, высказанная в общих чертах еще в «Законоположении Союза благоденствия».[509]

Такая основная тенденция требовала, конечно, от поэзии, хоть и печального, и гневного, но в общем смелого и ободряющего тона. Он и заметен во всех стихах Рылеева за эти годы его свободной и воинствующей жизни. Случается, что писатель иногда собьется с тона и, в подражание Байрону, напишет своему другу: