Читаем Декабристы полностью

Впрочем, зачем винить писателей, когда высшие судебные их трибуналы занимаются пустяками? Стоит только взглянуть на нашу журналистику, на Архив северного ветра, пошлую рыночную Молву, будочников Наблюдателей на курьих ножках,[364] на близорукий Телескоп[365] или почитать Брамбеуса, который думает, что русская словесность будет вертеться оттого, что он дует в нее в два свистка, Брамбеуса, который ничтожен и нагл, который исписался, ибо живет краденым, у которого нет ни души, ни философии.[366] Сносен разве только один «Телеграф». «Хотя в нем слишком много тщеславия и ученического педантизма, и много вздора самого невежественного, но в нем все-таки попадается и много истинно просвещенного».[367]

Итак, наши критики вообще едва ли чему научить могут; научить может разве только сама жизнь, народная, самобытная жизнь, но редко кто из писателей умеет уловить ее характерный образ; народность почти никому не дается. Вот, у Вельтмана можно, пожалуй, встретить поэзию в истинно русском духе; в его романах есть необычайно хорошие подробности, перо его развязное, легкое, и одарен он шутливостью истинно русской;[368] много найдется хорошего и у Луганского в его сказках, и он хорошо бы сделал, если бы собрал свои солдатские сказки, в которых сохранен драгоценный первобытный материал русского языка и отпечаток неподдельный русского духа.[369] Превзошел, однако, в этом отношении всех Полевой: в его «Клятве при гробе Господнем» русский дух совершается воочию перед читателем и прежняя Русь живет снова по-старому.[370] Полевой вообще человек весьма выдающийся; он один из мыслителей и двигателей нашего просвещения. Мнения его здравее всех, резки, но основательны. Он не без ошибок, но почти без предрассудков: он и настоящий историк с глубокомысленной зоркостью и яркостью изложения.[371]

О других сказать мало что приходится. Хваленый Булгарин прямо смешон со своей «народностью», и Загоскин искажает святую старину для того, чтобы она уложилась в золотую табакерку. Что, например, нагородил он в своей «Аскольдовой могиле», где «перемывал французское тряпье в Днепре и отбивал у других честь всяких нелепостей?»[372]

Великое это зло – подражание: слабых оно губит, да и сильных портит. Козлов, например, корчит из себя «лорда в Жуковского пудре»,[373] да и Баратынский совсем исфранцузился.[374] Да и сам Пушкин? Как он калечит свой талант!!

Отзывы Бестужева о Пушкине – необычайно характерны. Перед Пушкиным наш критик всего более провинился, и здесь, вероятно, причиной не столько его критическая смекалка, сколько личные отношения, в которых было и много любви, и много соревнования.[375] Впрочем, в тех странных суждениях, с которыми мы сейчас ознакомимся, сквозит все та же неотвязная мысль о вреде подражания.

Для Бестужева Пушкин, конечно, большой человек. «Ты – надежда Руси – не измени ей, не измени своему веку, не топи в луже таланта своего, не спи на лаврах», – говорит Пушкину Бестужев. «Я готов, право, схватить Пушкина за ворот, – пишет он своим друзьям, – поднять его над толпой и сказать ему: стыдись! Тебе ли, как болонке, спать на солнышке перед окном, на пуховой подушке детского успеха? Тебе ли поклоняться золотому тельцу, слитому из женских серег и мужских перстней, – тельцу, которого зовут немцы Маммон, а мы, простаки, – свет!»[376]

Бестужев в своем заточении, конечно, не мог знать, чем Пушкин был занят в 1833 году, и эти слова его, при их неправоте, любопытны только как показатель того высокого мнения, какое Бестужев имел о своем друге как писателе. Но, несмотря на это преклонение, Бестужев не прощал Пушкину того, что он называл «уклонением от века в общем и от русской народности в частности». Когда он читал легкие лирические стихотворения Пушкина, ему казалось, что Пушкин – писатель, заблудившийся из XVIII века в XIX.[377] Когда Бестужев открывал его поэмы, они виделись ему «китайскими тенями», и он не досчитывался в них «чувства»(?). Он позволял себе, например, по адресу своего друга такие кощунственные строки: «Бесхарактерность, – пишет он, – отличительный признак нашей словесности. Но может ли быть иначе, когда Булгарин – знаменщик прозы, а Пушкин – ut, re, mi, fa – поэзии? Второй из них человек с гением, но оба они отличаются шаткостью; они заблудились из XVIII века. Вдохновение увлекает Пушкина в новый мир, но Булгарин не постиг его (нового мира) умом, а Пушкин не проникся его чувством».[378] «Итак, знаменитый Белкин – Пушкин? – пишет Бестужев тем же приятелям. Никогда бы не ждал (я повести эти знаю лишь по слуху). Впрочем, и не мудрено. В Пушкине нет одного поэтического, это – души, а без нее плохо удается и смиренная проза».[379] Что хотел Бестужев сказать этими странными словами?