Это была статья Арто «О духе поэзии XIX века». «Пусть в нашем веке много положительного вкуса, – рассуждает Арто, а за ним и Бестужев, – но бояться нечего: чувство прекрасного не гибнет в природе человека, поэт состоит из дара чувствовать и искусства живописать, а люди не перестанут созерцать внешнюю природу и отзыв живых ощущений всегда в них будет. Но, кроме того, мы имеем потребность заноситься за грань сущности, религиозную и суеверную способность верить в невидимый мир, в сверхъестественные существа. Эта последняя способность теперь должна исчезнуть – в веке, который все разобрал и взвесил. Но у нас все-таки остается неистощимый вклад страстей и чувств – неисчерпаемый источник красот. Убежищем поэзии делается теперь область нашей нравственной природы. Отсюда неопределенность и задумчивость современной новой школы (т. е. романтической). У древних этого не было, и поэзия их не содержала в себе ничего глубокомысленного. У нынешних народов отсутствие публичной жизни и более духовная и душевная религия благоприятствуют развитию нравственных сил. Обращение к самому себе стало в наши дни (после революции и следовавшей за ней реакции) неизбежным: люди хотят отчета в жизни во всех ее обетах и обманах и отсюда – мечтательность». Арто преклоняется перед такими типами, как Вертер, Рене и герои Байрона, но говорит, что недостаток всех таких романов разочарования – их однообразие и беспрестанное разглядывание предмета. «Нужно обновление, и словесность, конечно, обновится. Велика в данном случае заслуга Вальтер Скотта, который возвратил жизнь существам человеческим и извлек поэзию из умозрений, в которых она тонула. Он уже не романтик только, а реалист, а нельзя отрицать, что у нас теперь уже проявилась наклонность к действительному. Она приводит нас к собственной истории, и всенародный успех ожидает талант, который решится следовать внушению народного духа. («Пора бы и нам, русским, взяться за собственную историю, как следует», – восклицает от себя Бестужев). Нам нужно народное содержание. У нас народ остается вне литературы, так как литература у нас академическая. Будем же ровесники нашему времени! будем оригинальны и самобытны и совокупим воедино все точки зрения, вместим в себе все системы»,[359] т. е. станем реалистами по возможности и не будем удаляться от жизни.

Эти здравые мысли Бестужев горячо рекомендует своим читателям. Сам он – романтик с очень зорким взглядом на действительность – всецело на стороне их. Он сам понимает, что время реализма приближается, и ему так приятно, что работу в этом направлении можно освятить патриотическим чувством и сочетать ее с воскрешением народной старины и самобытного духа.

XXVIII

Суждения Бестужева о русской литературе повинуются именно этому патриотическому чувству и потому иногда поражают своей странностью. Серьезного, самобытного и народного требует он от писателя прежде всего, но в этих справедливых требованиях доходит подчас до педантизма.

В общем Бестужев очень мало доволен ходом русской литературы. «Земля погибнет не от огня и потопа, а от плоскости, – пишет он, – все возвышенности исчезнут, и люди погибнут от болотной лихорадки. Глядя на литературу, я более и более уверяюсь в этой теории»,[360] в особенности, если взглянуть на литературу русскую, «где литературные гении – самотесы так же обыкновенны, как сушеные грибы в Великий пост; ведь мы ученее ученых, ибо доведались, что наука – вздор; и пишем мы благонравнее всей Европы, ибо в сочинениях наших никого не убивают, кроме здравого смысла».[361] А все это потому, что все нам очень легко дается:

О! поэты наши! о Кугушев! Трилунный, Шевырев! и др.