Когда в 1825 году она закатилась, о ней искренно жалели,[315] а сам издатель унес с собой в ссылку благодарное и грустное о ней воспоминание. «Небо здесь еще бледнее, – писал он из Якутска матери. – Я пользуюсь здесь соседством большой небесной медведицы, старой своей знакомой; в хвосте ее по-прежнему сверкает Полярная звезда, и порой лучи ее сыплются на бумагу».[316]

И звезда эта справедливо могла служить ему и утешением, и одобрением. Она напоминала Бестужеву о большой литературной победе. Под ее знаменем он решился впервые выступить в серьезной и ответственной роли судьи над художественным творчеством своих современников.

XXIV

Роль литературного критика, руководителя и законодателя «изящного вкуса» давно прельщала Бестужева. Он был очень высокого мнения о значении этого «вкуса» в деле нравственного и общественного развития. Еще в самом начале своей литературной карьеры он прочел в собрании Вольного общества любителей словесности, наук и художеств реферат на тему «О вкусе». Реферат был пересказом чужих мыслей, но выражал его собственные взгляды.[317]

«Образовать и очистить вкус есть важное государственное дело, предлежащее целому народу, – говорил Бестужев, повторяя слова известного тогда эстетика Сульцера. – Вкус, бесспорно, влияет на нравственность, хотя некоторые люди, исполненные вкуса, предаются порокам. Физически прекрасное ведет нас к нравственно прекрасному. Разум, вкус и то, что Шафтсбури и Гутчесон называют моральными чувствами, суть одни и те же способности. Магическая сила музыки и поэзии раскрывает невинные сердца дружеству, состраданию, всем кротким чувствованиям, и вкус есть верный вождь ко всему изящному Сколь благополучен человек с изящным вкусом! Он при источнике чистейших, невиннейших удовольствий. Вся природа – его наследие. Вкус разливает некоторую прелесть на все поступки человека. Истинный вкус украшает нрав человека и делает душу его доступнее к ощущениям всего благого и великого». Эти мысли, тогда очень ходкие, попадаются часто в статьях Бестужева и всегда эстетическое и этическое суждение являются у него тесно друг с другом связанными. Так, например, он охотно соглашается с мнением какого-то англичанина, что поэзия «наречие страстей или воспламененного воображения, заключенное в известных размерах, нравясь и пленяя, дает наставление и исправляет людей».[318]

Он даже убежден, что «безнравственник может написать прекрасную статью об электричестве, о хозяйстве, но что поэма, высокий роман и история личин не знают».[319]

Иногда при разборе текущих явлений литературы Бестужев совсем покидал всякую эстетическую точку зрения и прямо переходил к разбору моральных идей, заключенных в разбираемом произведении. Когда, например, у нас были переведены повести для юношества Коцебу – автора очень тогда популярного, о котором можно было сказать много интересного, – Бестужев обрушился на эти повести, недовольный именно их моралью. Юношам, говорил он, нужно преподносить самую чистую мораль, хотя бы и сухую. А вся мораль Коцебу – утилитарна: «не пренебрегай безделицами, ибо от них в свете зависят важные вещи». «Опасно юношам прививать плевелы человеконенавидения. Не нужно людей показывать черными. Зачем твердить им: мудрецы были чудаки, а великие люди – эгоисты. Кто вырос под туманом подобных мнений, тот никогда не вспыхнет душой при имени правды и отчизны».[320]

Понятно, что при таком публицистическом взгляде на текущие явления словесности и при укоренившемся убеждении, что мораль и вкус теснейшим образом друг с другом связаны, – наш автор смотрел на критику как на одно из лучших орудий нравственного воздействия на ближнего.

Критика – краеугольный камень литературы, литература – выражение господствующего «вкуса» в обществе, а вкус – синоним личной и государственной морали – рассуждал наш моралист и потому не упускал случая, где только было возможно, показать свою критическую сноровку. «Как жаль, – говорил он, – что нет критики на все, что выходит из-под печатного станка. Публика – дама: она любит, чтобы ее водили под ручку… Что касается меня, то при каждом нашествии на русский Парнас я буду кричать, как гусь капитолийский, чтобы разбудить Манлиев и Дециев».[321]

И он исполнил свое обещание: он, действительно, кричал иногда, как гусь, – громче всех остальных; Манлиев и Дециев он, конечно, не разбудил, но уколол самолюбие многих и обнаруживал подчас очень драчливые аллюры.[322]