Главная заслуга внешних талантов состоит в том, что они отрицательным образом воспитывают и очищают эстетический вкус публики: пресытясь их произведениями, многие обращаются к истинным творениям искусства и научаются ценить их. («Полное собрание сочинений Марлинского 1840»).

Отзыв учеников Белинского был мягче. Аполлон Григорьев, заметив, что Белинский в «Литературных мечтаниях» оценивает талант Марлинского вернее, чем в своей статье о полном собрании его сочинений, называет Марлинского «огромным талантом допотопной формации, прочным характерным нашим романтиком», и всю чепуху, которую несут его герои и героини, ставит на счет «романтизму». Этот романтизм, по мнению Григорьева, погубил три великих таланта – Мочалова, Полежаева и Марлинского, этого блестяще даровитого и энергичного Марлинского, которому только недостаток меры и вкуса препятствовал быть одним из замечательнейших писателей.[271]

Талант и силу ума отмечает в Марлинском и Чернышевский, жалея только, что в его повестях нет и следов тех принципов, которые были дороги их автору как человеку.[272] Последнее замечание едва ли вполне справедливо, так как, если в повестях Марлинского нет политических мотивов (для того времени недопустимых), то на них несомненно остался отпечаток его либерального образа мыслей. Это сжато и верно отмечено новейшим его критиком – также к нему очень строгим – С. А. Венгеровым.

«Приподнятость Марлинского, – замечает Венгеров, – была протестом против пошлости окружающей среды и подготовила ту выработку свободной личности, презирающей житейскую действительность, которая легла в основу новой русской общественной жизни».[273]

XXII

Писатель с таким нервным темпераментом, с такой бурной душой, с умом, торопливо перелетающим от одной мысли к другой, человек, обстоятельствами поставленный перед необходимостью мечтой заполнять скуку жизни, и к тому же писатель, стоящий на перепутье двух литературных течений, – не имел ни способности, ни возможности создать нечто художественно законченное; он обещал больше, чем выполнял. И все-таки, более правы были его поклонники, чем его хулители. Этих поклонников в равной степени были привлекали и сюжеты рассказов, и личность самого писателя.

Прежде чем говорить об этой оригинальной личности, поскольку она отразилась в повестях, имеющих автобиографическую ценность, мы сделаем большое отступление.

Александр Александрович славился в свое время не только как романист, но и как очень злой критик и остроумный публицист. Нам необходимо пересмотреть эти критики и фельетоны для полноты характеристики Бестужева как писателя.

А. Бестужев печатал свои статьи и заметки во всех самых видных журналах двадцатых годов, в «Соревнователе просвещения», «Литературных листках», «Сыне отечества», «Благонамеренном», и одно время сам стоял во главе целого литературного предприятия – столь известного альманаха «Полярная звезда».

Если выкопать теперь из старого журнального хлама все статьи, написанные Бестужевым, – то они окажутся, конечно, весьма неравного достоинства. Но пусть Бестужев писал часто без всякого определенного плана, пользовался иногда самыми ничтожными случаями, чтобы поговорить о том, что взбредет в голову, пусть он тратил свои силы по пустякам, но на всех даже самых маленьких, его заметках, осталась печать пытливого ума, необычайно разностороннего по своим интересам.

Действительно, о чем только ни писал Бестужев! Выступал он как историк, этнограф и археолог, как публицист на общие и частные темы, как рецензент художественных выставок, как сатирик-фельетонист, как рассказчик анекдотов, сказок, как театральный репортер и, наконец, как присяжный критик и обозреватель литературных новинок. Во всех своих летучих статьях и заметках он обнаруживал способности настоящего литературного Протея: из ученого превращался сразу в веселого рассказчика, из общественного сатирика в специалиста, хотя бы, например, по верховой езде.

Но даже и в отдельных сферах деятельности – научной, критической, публицистической – он проявлял необычайную разносторонность.

Так, например, занимаясь историей, археологией и этнографией, он делил свой интерес между Марией и Елизаветой английской, египетскими иероглифами и лифляндскими и эстляндскими крестьянами.[274]