Читаем Декабристы полностью

И притом сколько натяжек! Можно сказать, что натяжка у Марлинского – такой конек, с которого он редко слезает. Ни одно из действующих лиц его повестей не скажет ни слова просто, но вечно с ужимкой, вечно с эпиграммой или с каламбуром или с подобием; словом, у Марлинского каждая копейка ребром, каждое слово завитком. У него есть талант, но талант не огромный, талант, обессиленный вечным принуждением, избившийся и растрясшийся о пни и колоды выисканного остроумия. Мне кажется, говорил Белинский, что роман не его дело, ибо у него нет никакого знания человеческого сердца, никакого драматического такта. Впрочем, в его повестях встречаются иногда места истинно прекрасные, очерки истинно мастерские.

Всего страннее в Марлинском, что он с удивительной скромностью недавно сознался в таком грехе, в котором он не виноват ни душою, ни телом: в том, что будто он своими повестями отворил двери для народности в русскую литературу: вот что, так уж неправда! Эти повести принадлежат к числу самых неудачных его попыток, в них он народен не больше Карамзина, ибо его Русь жестоко отзывается его заветною, его любимою Ливонией.

Словом, Марлинский писатель не без таланта и был бы гораздо выше, если б был естественнее и менее натягивался («Литературные мечтания» 1834).

Спустя год Белинский повторяет свое осуждение.

Марлинский был первым нашим повествователем, был творцом или, лучше сказать, зачинщиком русской повести, говорил он. Он обладает вдохновением особым, усиленным волей, желанием, целью, расчетом, как будто приемом опию.

Это не реальная поэзия – ибо в повестях Марлинского нет истины жизни, нет действительности, такой, как она есть, ибо в них все придумано, все рассчитано по расчетам вероятностей, как это бывает при делании или сочинении машин; ибо в них видны нитки, коими сметано их действие, видны блоки и веревки, коими приводится в движение ход этого действия: словом, это – внутренность театра, в котором искусственное освещение борется с дневным светом и побеждается им. Это не идеальная поэзия – ибо в них нет глубины мысли, пламени чувства, нет лиризма, а если и есть всего этого понемногу, то напряженное и преувеличенное насильственным усилием, что доказывается даже самою чересчур цветистой фразеологией, которая никогда не бывает следствием глубокого, страдательного и энергического чувства.

Но если у Марлинского – продолжал критик – и не было в повестях истины русской жизни, то все-таки они доставили много пользы русской литературе, были для нее большим шагом вперед.

В повестях Марлинского была новейшая европейская манера и характер: везде виден ум, образованность, встречаются отдельные прекрасные мысли, поражавшие и своею новостью, и своею истиной; прибавьте к этому его слог, оригинальный и блестящий в самых натяжках, в самой фразеологии – и вы не будете более удивляться его чрезмерному успеху («О русской повести и повестях Гоголя», 1835).

Наконец, в 1840 году Белинский обрушился на Марлинского целой статьей по поводу выхода в свет полного собрания его сочинений. Это были годы, когда наш критик, со страстью относясь к немецкой философии, возненавидел всякую страсть в поэзии и потому стал беспощаден ко всем художникам с более или менее неуравновешенным темпераментом. Марлинский оказался важным «отрицательным» деятелем в нашем литературном развитии.

Марлинский, писал критик, явился на поприще литературы романтиком; он всеми силами старался приблизиться к действительности и естественности в изобретении и слоге; он силился изображать людей и, подслушав живую общественную речь, во имя ее раздвинуть пределы литературного языка… появление его было ознаменовано блестящим успехом; в нем думали видеть Пушкина прозы, и излишество похвал несомненно доказывает, что Марлинский – явление примечательное в литературе.

Но его повести принадлежат не к произведениям искусства, а только к произведениям литературы… Основные стихии повестей Марлинского, приписываемые им общим голосом, суть – народность, остроумие и живопись трагических страстей и положений…

Но поэзия этих повестей – поэзия не мысли, а блестящих слов, не чувства, но лихорадочной страсти: это талант, но талант чисто внешний, не из мысли создающий образы, а из материи выделывающий красивые мысли; это вдохновение, но не то внутреннее вдохновение, которое, неожиданно, без воли человека, озаряет его разум внезапным откровением истины, вдохновение тихое и кроткое, широкое и глубокое, как море в ясный и безветренный день, но вдохновение насильственное, мятежное, бурливое, раздражительное, возбужденное волей человека, как бы от приема опиума… Поэт может изображать и страсть, потому что она есть явление действительности; но, изображая страсть, не должен быть в страсти…

Настоящий род таланта Марлинского – это живой, легкий и шутливый рассказец без особенных претензий.

Такие внешние таланты необходимы, полезны, а следовательно, и достойны всякого уважения. Только незаслуженная слава и преувеличенные похвалы вооружают против них, потому что свидетельствуют об испорченности вкуса публики.