Читаем Дары джиннов полностью

Наконец я нащупала спичку и зажгла её. Красноватый огонёк дрожал в трясущейся руке.

– Говорят… – робко начала я и запнулась. Говорили, что предателя изгнали и заточили на небе среди звёзд, но теперь я знала правду. – Говорят, ты предал Первого героя.

– Да, говорят и такое. – Джинн полоснул меня искоса огненным взглядом. – Знаешь, ты немного похожа на неё. Казалось бы, за тысячи лет лицо должно было забыться, но она как живая стоит передо мной всё время, пока я сижу здесь во тьме – худшее наказание, чем любые оковы!

«Она?»

На всех изображениях, что мне доводилось видеть в святых книгах или в молельных домах, тот герой был сильным юношей в доспехах и с мечом. Впрочем, наверное, Отцу греха лучше знать.

– Первым героем была женщина?

– Ну конечно. Мои бессмертные братья гибли тысячами, выходя против Разрушительницы. Они понимали, что никогда не сравнятся мощью с врагом, а потому создали несокрушимого воина по её образу и подобию, а не по своему. – Горящий взгляд задумчиво устремился вдаль. – Её волосы были как ночь над пустыней, кожа – как песок, а для глаз мы выбрали цвет неба… Но я не предавал её! – Глаза-угольки вновь обратились на меня. – Я её любил! Полюбил ещё до того, как мои братья познали любовь. Потому и пытался уберечь от смерти! Она была слишком храброй и безрассудной, и я опасался, что с Разрушительницей ей не совладать. Мои братья не знали, что значит любить, тем более смертного, где им было понять? – Угольки полыхнули огнём. – А теперь весь мир замаран их лицемерием!

Он меня презирал. Я была живым свидетельством того, что один из сородичей, наказавших его за любовь к смертной, тоже оказался не без греха.

– Теперь-то они узнали, – горько усмехнулся он, – что значит дрожать за жизнь любимой, а тогда ими владел лишь страх за свою собственную. Та женщина была щитом их бессмертия, всего лишь полезным орудием, которое не обязательно спасать…

Догоревшая спичка обожгла пальцы, и я выронила её, вздрогнув от боли. Крохотный огонёк мигнул и пропал, оставив резкий запах дыма.

– Мои братья заточили меня здесь, чтобы не дать защитить Первую и подвергнуть их опасности, – продолжал отдаваться эхом во тьме голос джинна, – а смертному стражу у входа оставили неиссякаемые запасы пищи и воды, чтобы он никогда не оставлял свой пост. – Тот самый сундук, на который наткнулся Нуршем, поняла я. – Страж навещал меня каждый год и спрашивал, раскаиваюсь ли я, что предал собратьев. Отпустят, только если раскаюсь…

Я чиркнула новой спичкой, продолжая слушать.

– За краткий срок жизни первого стража я не раскаялся, тем более после того как он сказал, что она умерла, и Первым героем стали называть нашего сына. Второму стражу и всем следующим тоже не довелось услышать от меня мольбы о прощении. Смертные приходили всё реже, а потом перестали совсем, и теперь здесь появляются только мои так называемые братья, да и то лишь когда вспомнят. Зато они приносят новости. Последним приходил Бахадур. – Джинн вновь царапнул меня взглядом. – Он всё так же старается спрятать своих детей… с тех пор как первая дочь упала со стены – та, с солнцем в ладонях. У вас у всех такие же глаза, как были у неё. – («О ком он: о принцессе Хаве или о Первой?») – Прячет, но никогда надолго, потому что дарит вам слишком много силы. Думает, так для вас безопаснее, но из-за этого вы горите ярче других и сгораете быстрее. – Пламя спички в моих пальцах дрогнуло, но продолжало бороться за жизнь. – Бахадур так отчаянно защищает вас, что в конечном счёте губит.

– Тот Бахадур, которого я знаю, кажется совсем другим, – заметила я, скрывая горечь.

Вспомнился безжалостный взгляд отца, когда кинжал султана нацелился мне в живот. Полное равнодушие к моим упрёкам, что позволил убить мать, никаких угрызений совести. История его первой дочери, принцессы Хавы, погибшей, когда джинны вновь побоялись воевать сами. Ей Бахадур тоже не помог. Почему?

Теперь ответ легко угадывался: тот, кто пытался спасать людей, заканчивал примерно так же, как Отец греха.

Он понятливо улыбнулся, словно мог читать мысли по моим предательским глазам.

– Твой отец тоже хотел узнать, раскаялся я или нет, а явился он сюда двадцать лет назад… почти. – Можно высчитать и точнее. Мне семнадцать, как и Нуршему. Отец приходил ради узника под горой, а заодно соблазнил наших матерей. – Выходит, ты мне обязана, дочь Бахадура.

Из моей груди вырвался истерический смешок:

– Потому что, не будь тебя здесь, я бы не родилась?

Он выразительно позвенел кандалами. Спичка вновь погасла, и следующие его слова прозвучали в темноте:

– Полагаю, ты знаешь, как меня отблагодарить.

Шуршание спичек в коробке показалось грохотом в повисшей тишине. Огонёк вспыхнул, отразившись в огненных зрачках джинна.

Да, мне очень хотелось освободить его. Чтобы преодолеть непроходимую магическую завесу, такой союзник – просто находка. Тем не менее я не могла не спросить:

– Ты раскаялся?

Джинн медленно поднялся на ноги, взглянул на меня сверху вниз.