Теперь давайте обратим внимание на различие этих двух мифологем. В чем самая главная разница между притчей об Асанге и мистерией Христа?

На мой взгляд, она заключается в том, где и с кем происходит чудо. Обратите внимание, что и в первой конструкции и во второй элемент чуда обязательно присутствует. Более того, именно он оказывает самое главное воздействие на того, кто знакомится с этими историями. Что впечатляет больше всего? Что Христос воскрес.

Д: Здесь чудо произошло с Христом, а там оно произошло с собакой. Но на самом деле разницы практически нет.

А: Да. В первом случае чудо происходит с Христом, Он сам преображается, во втором случае чудо преображения происходит с собакой, к которой Асанга испытывает сострадание.

Д: Но в первом случае все-таки не только с Христом. Люди, которых, на первый взгляд, чудо не коснулось, на самом деле получили шанс. До этого у них шанса не было, а теперь шанс появился, и все стало зависеть только от их дальнейшего нравственного выбора.

А: Да, а теперь продолжи параллель с Асангой: а во втором случае чудо с собакой произошло на самом деле…

Д: …внутри Асанги.

А: …после того, как произошло нравственное чудо с самим Асангой. В мистерии Христа чудо преображения происходит с Ним самим, а в притче об Асанге чудо преображения происходит с тем, что находится перед ним. Но то, что предшествует этому чуду, и у Христа и у Асанги совпадает. Это чудо нравственного преображения. Для Асанги гораздо более чудесным, чем преображение собаки в Майтрейю, становится чудо его сострадания, причем самый главный момент «чудесности» состоит в том, что он сострадает не просто больной собаке, что более или менее обычно для обычного человека. Необычность сострадания Асанги – если рассматривать эти притчи с позиции интерпретации сновидения (когда наибольшее внимание обращается на самые сюрреалистические и необычные моменты) – это сострадание к червям. Из текста становится понятным, что если бы Асанга испытывал сострадание только к собаке, то ее перевоплощение в Будду Майтрейю не произошло бы. Перевоплощение происходит именно потому, что он испытал сострадание и к червям в том числе. Черви здесь олицетворяют ту драгоценную психическую энергию, отделенную от нас, те отвергнутые нами части нашего «я», без слияния с которыми не происходит процесс реинтеграции и трансформации личности, ее восхождение к следующему уровню своей самореализации. Испытав сострадание именно к червям, он совершил подвиг принесения себя в жертву, который и был главным катализатором чуда. Что касается Христа, то самое необычное в мистерии распятия – это «Господи, прости им, ибо не ведают, что творят», это Его не-вовлечение.

Д: Сострадание тоже…

А: Да, сострадание. И не-вовлечение в их эманацию злорадства, ненависти и всего остального.

М: Не-вовлечение в эту энергетику.

А: Да, Он ее преобразовывает. Очень важным моментом является то, что черви символизируют собой именно ту часть нашей души, которая нами же и отвергается, что ведет к блокам и зажимам. И в которой – именно в этих «червях» – находятся наиболее ценные части нашей психической энергии, именно те, которых нам не хватает для алхимической трансформации.

Д: Это то, что мы в себе не любим и отвергаем.

А: И проецируем на других – в других мы это тоже не любим и осуждаем. Черви, если искать им параллель в мистерии Распятия – это злоба толпы, а в более широком смысле – это наши грехи, то, что мешает нам войти в Царство Небесное, то есть, те же блоки и зажимы. Но противоположности очень интересно сходятся между собой: в первом случае внутри, во втором – снаружи, но в итоге изначальной причиной чудесно служили все-таки внутренние процессы – процессы нравственного преображения. Получается, что эти процессы: проявления сострадания, незлобивости, кротости, смирения – наиболее чудесны и космичны, и являются наиболее трансформирующими. Но для древнего человека (да и для нас с вами тоже) чудесность этих процессов надо каким-то образом обозначить и подчеркнуть, а это не так просто сделать. Христа очень легко обозвать блаженненьким, что, собственно говоря, и делалось не раз – вспомним Ницше и его «Антихриста». О князе Мышкине часто говорят, что это тот же психический тип, что и Христос – такое блаженство идиота. Про Асангу, видимо, тоже можно сказать, что он «не в себе». Оценить этот важный качественный момент нравственного преображения очень трудно, а обесценить – легко: эговой ненависти и зависти никто не отменял. Поэтому элемент чудесности, помимо самого чуда, призван подчеркнуть также важность и ценность нравственного преображения, которое обычному человеку очень сложно оценить.

Таким образом, и в первом и во втором случае речь идет об одних и тех же энергиях и процессах, выражаемых по-разному в рамках парадигм различных культур. И это, на мой взгляд, то главное, что объединяет притчу об Асанге и мистерию Благой Вести Христа, сокровенный смысл Его новых двух заповедей.

Глава II. История одного просветления