Читаем Данте полностью

Данте

Кажется, этого жалеть не надо: он так могуч и непреклонен, так подобен великому духовному праотцу своему, титану Прометею. Нет, жалок и он. «Я, может быть, отчизне в тягость был», – это смиренное слово в гордых устах – не упрек и не жалоба; но такая бесконечно тихая грусть слышится в нем, что видно, как и этот могучий бессилен и беззащитен в любви. Память о беспощадно изгнавшей его, неблагодарной отчизне жжет ему душу больнее, чем тело жжет огонь.

В третьем круге Ада мучаются «богохульники», под вечным огненным дождем.

И падали на всю песчаную равнинуТак медленно те огненные хлопья,Как снег в безветренном затишье Альп......И вспыхивал от них песок, как трут,Под выбивающим огонь кремнем......И я спросил учителя: «Кто этот,Там на песке простершийся, огромный?»

Смертный человек, один из семи вождей Фиванских, Капаней, так же, как Фарината, скованному титану Прометею подобен.

Кто такие Титаны? Злые ли демоны? Нет, древние боги, оклеветанные жертвы новых богов, человеколюбцы и страстотерпцы, такие же, как все невинные «мученики» Ада.

Дети Небес и Земли, венчанные славой, Титаны,Пращуры пращуров наших, живущие в Тартаре темном.Вы – родники и начала всей страждущей твари, —

молятся им Орфики[24].

...И, услыхав, что говорю о нем,Он закричал: «Каков я был живой, —Таков и мертвый! Пусть же утомитБог кузнеца, чьих молний остриямиЯ был пронзен, в мой день последний...Пусть истощит все молнии громов, —Он радостного мщенья не узнает!»

В древнего Титана вырастает Капаней, а Виргилий умаляется в смиренного монашка Доминиканского ордена.

«О, Капаней, гордыней непреклоннойТы сам себя казнишь: за ярость яростьНеутолимая, – вот злая казнь,Тебя достойная!» И, обратившисьОпять ко мне, он продолжал спокойней:«Там, на земле, он Бога презирал,И здесь, в аду, все так же презирает»[25].

Бог, человеконенавистник и человекоубийца, творец двух адов, временного и вечного, – не Бог, а диавол: такого мнимого Бога презирать – значит Истинного чтить. Если это Данте не понимает умом, то сердцем чувствует; если в душе своей, «дневной», в сознании, – он с Виргилием, то бессознательно, в душе «ночной», – с Капанеем; только правоверный католик – с тем, а с этим – нечто большее. «Было в душе моей разделение». Не было в нем никогда большего «разделения» – раздирания, растерзания души, чем это.

Может быть, и Ахилл, «сражавшийся из-за любви до смерти», так же невинно страдает в Аду, как смертный титан, Капаней[26].

Медленно проходит мимо Данте и другого великого, из-за любви страдальца, Язона царственная тень:

Скорбит, но мнится, никакая скорбьИз глаз его исторгнуть слез не может:Такое все еще величье в нем[27], —

говорит восхищенный Виргилий, как будто восхищаться величьем осужденных Богом – не такое же «безумье», как их жалеть.

Душу свою погубил Улисс, новых земель открыватель, за божественную радость познания. Цели уже почти достиг – увидел вдали берег новой земли, может быть, той самой, которую некогда увидит Колумб:

Обрадовались мы, но ненадолго:Вдруг радость наша обратилась в плач, —

когда налетевшая буря разбила корабль, —

И как угодно было то Другому, —Нас поглотив, сомкнулся океан[28].

Кто этот «Другой», – Бог или диавол, – знает ли Улисс, знает ли сам Данте?

В буре земной погиб Улисс, а в вечной буре Ада двух погибших любовников, Паоло и Франчески, обнявшиеся тени реют так легко, что кажется, не буря уносит их, а сами летят они вольно туда, куда влечет их сила любви, чьих крепких уз и Ад не расторг. Там, на земле, они друг друга любили так, что и здесь, в Аду, неразлучны навеки. «Что Бог сочетает, того человек да не разлучает», – не разлучит и Бог.

Я на земле его любила так,Что он меня и здесь, как видишь, не покинул[29].

В этих двух словах: «не покинул», – все торжество вечной любви над вечными муками Ада; крепче смерти любовь, и крепче Ада.

Перейти на страницу: