Читаем Данте полностью

Данте

Здесь вздохи, плачи, громкие стенаньяЗвучали в воздухе беззвездном так,Что, внемля им, и я заплакал[15],Вид стольких мук так помутил мне очи,Что одного хотел я – плакать, плакать[16].

Вся душа его исходит в этих слезах, истаивает от жалости, как воск – от огня.

Самая невыносимая из всех человеческих мук – бессильная жалость: видеть, как близкий человек, или даже далекий, но невинный, страдает, хотеть ему помочь и знать, что помочь нельзя ничем. Если эта мука слишком долго длится, то жалеющий как бы сходит с ума от жалости и не знает, что ему делать, – себя убить или того, кого он жалеет. Кажется, нечто подобное происходило и с Данте, в Аду. Надо удивляться не тому, что он иногда почти сходит с ума от всего, что там видит, а тому, что не совсем и не навсегда лишается рассудка.

В последней, десятой, «Злой Яме», Malebolge, где мучаются фальшивомонетчики, такой был смрад от тел гниющих, как если бы все больные гнилой горячкой «из больниц Мареммы, Вальдикьяны и Сардиньи свалены были в одну общую яму»[17]. Кажется иногда, что сам Данте, надышавшись этого смрада, заражается гнилою горячкою Ада и, в беспамятстве бреда, уже не знает, что говорит и что делает.

«Кто ты?» – спрашивает он, нечаянно ударив ногой по лицу одного из замерзших в Ледяном Озере. Но тот не хочет назвать себя и только ругается кощунственно, проклиная Бога или диавола, мучителя.

Тогда, схватив его за чуб, я крикнул:«Себя назвать ты должен, должен будешь,Иль не останется на голове твоейНи волоска!» – «Так пусть же облысею, —Он мне в ответ, – себя не назову,И моего лица ты не увидишь!»Уж на руку себе я намоталВсе волосы его и больше, чем одну,Я вырвал прядь, а он, скосив глазаИ пряча от меня лицо, залаял[18].

Кто в эту минуту страшнее, безумнее, – мучимый грешник или мучающий праведник?

В пятом круге, при переправе через Стикс, утопающая тень грешника высовывает голову и руки из липкой и зловонной грязи, чтобы ухватиться за край ладьи.

«Кто ты, сюда до времени сошедший?»Так он спросил, и я ему в ответ:«Сюда пришел, но здесь я не останусь.А кто ты сам, покрытый гнусной грязью?»И он: «Я тот, кто плачет, видишь!»

Этих двух слов: «кто плачет», казалось бы, достаточно, чтобы напомнить Данте о вечном человеческом братстве в вечных муках двойного ада, земного и подземного. Но страх лютой жалости в нем так силен, что он спасается, бежит от него в безумие, в беспамятство, и, как это часто бывает с людьми, слишком страдающими от жалости, ожесточает сердце свое, чтобы не жалеть – не страдать.

...«Я тот, кто плачет, видишь!»«Так с плачем же своим и оставайся! —Воскликнул я. – Под всей твоею грязьюЯ узнаю тебя!» Тогда он рукиК ладье простер, но оттолкнул егоУчитель и сказал: «Прочь, пес нечистый!»Потом меня он обнял и, в устаПоцеловав, воскликнул:«О гордая душа! БлагословеннаНосившая тебя во чреве!»

Худшего места и времени, кажется, нельзя было выбрать для такого благословения:

И я в ответ: «Хотелось бы, учитель,Увидеть мне, как он в грязи утонет прежде,Чем из нее мы выйдем!» – «Не успеешьТы берега достигнуть, – он сказал, —Как утолишь свое желание»... И тотчасУвидел я, как тех нечистых псовВся мерзостная свора устремиласьТак яростно, чтоб растерзать его,Что все еще за то благодарю я Бога[19].

Кто, в эту минуту, в большем позоре, – тот, «в липкой грязи», или этот, во славе, венчанный Виргилием? Мог ли бы Данте, один из благороднейших в мире людей, говорить и делать нечто подобное, если б не сошел с ума?

Мука грешников, погруженных с головой в вечные льды, которым плакать мешают все новые, непролитые, на глазах их леденеющие слезы, больше всего похожа на муку самого Данте: вот, может быть, почему, глядя на них, он больше всего сходит с ума.

Перейти на страницу: