Читаем Дань кровью полностью

Такие вот нелегкие думы одолевали князя Лазаря в тот момент, когда ему доложили, что к нему прибыл некий святогорский старец Исайя и просит князя принять его.

— Что за старец? — поднял глаза на логофета князь.

— Поговаривают, что сей бывший хилендарский монах — исихаст[22], один из первых учеников Григория Синаита.

— Что ему надобно?

— Не говорит. Требует встречи с тобой, пресветлый князь, для важной беседы.

— Впусти, — кивнул князь.

Все придворные знали о такой слабости князя, как душеспасительные беседы с монахами, и потому появление последних в замке князя в Крушеваце не вызывало уже удивления и беспокойства. Однако старец Исайя был монахом особым, не зря же он появился у князя в разгар таких тяжких раздумий. Да и сам князь Лазарь, едва увидев сухую фигурку Исайи, тотчас узнал его. Это был тот самый старец, который вещал народу на ярмарке о разгроме сербского войска на реке Марице и убивался по тому поводу, что не осталось более на сербской земле князей храбрых.

Остановившись посреди палаты, старец прижал руку к сердцу и, приветствуя князя, чуть склонил голову:

— Превозвышенный великий князь всей Сербии, премудрый, премужественный, в Господе премилый и возлюбленный господин и сын бренности нашей, да будет в царствии твоем изобилие благодати, мира и милосердия Божьего, — Исайя поднял голову и взглянул на князя. — Toe же обилие благодатей и милосердия Божьего и супруге твоей, превозвышенной княгине всей Сербии, премудрой и чадолюбивейшей среди женщин.

— С чем пожаловал ко мне, старец? — Князь Лазарь окинул Исайю с ног до головы тяжелым взглядом, и тот, словно от тяжкого бремени, согнулся до земли.

— Праздник душевный нынче у меня. Великий праздник, княже, да святится имя твое в веках.

— Договаривай, старче. Возможно, и мое сердце возрадуется твоему празднику.

— Закончил я давеча перевод великих писаний преподобного Дионисия Ареопагита.

— Что же, старче, потомки наши причислят тебя за сие усердие к лику святых.

— Не о том тщусь я, княже, — выпрямился Исайя и голос его, чуть надтреснутый, зазвучал четко и решительно. — И сам разумеешь, пресветлый, что не сей скорбный труд побудил меня просить у тебя аудиенции.

— Разумеется, старче! Но я, преклоняясь пред летами твоими немалыми, не дозволил себе прежде времени побуждать тебя говорить о главной цели твоего посещения.

Князь Лазарь встал и величественной походкой подошел к старцу.

— Дозволь уста мои приложить к святой деснице твоей.

Князь склонился и поцеловал руку старца, затем, взяв его под руку, сопроводил к скамье. Выждав, пока старец выберет себе для сидения удобную позу, князь Лазарь произнес:

— Теперь я готов, старче, выслушать все думы твои, ибо в них я уже чувствую торжество великой мудрости государственной.

— Скажи, князь, готов ли ты совершить богоугодное дело? — сверкнув выцветшими от старости глазками, прямо спросил Исайя.

— Есть ли для государя земного что более великое, чем вершить то, что угодно Богу? — Лазарь уже сидел в кресле и с интересом ловил каждую мысль старика, потому что уже начал догадываться об истинных целях его миссии.

А начал старец издалека) хотя и понимал, что многое из того, что он сейчас скажет, ведомо князю. Но понимал старец и то, что в лице князя он приобрел внимательного и благодарного слушателя. Потому-то и начал издалека, потому-то и не торопил мысль свою.

Начал старец с того, что испокон веку Восточная Македония и Фессалия, Эпир и Акарнания принадлежали патриарху цареградскому, да только отнял эти земли у последнего царь Стефан Душан и не пожелал, чтобы в его владениях правили чужие, пусть и законные, Богом определенные святые отцы. И греков заменил он сербами. То и послужило причиной вражды и отлучения Душанова от церкви. Патриарх царегарадский потребовал, чтобы, несмотря на светскую власть, Душан оставил ему все его епархии с его священниками. Но Душан отказал в этом патриарху. И тогда последний наложил анафему на него, на новоиспеченного патриарха Иоанникия, на всех его чад, на все его духовенство и на всю церковь сербскую. Но уже сам Душан, муж богопочитаемый, обеспокоился смущением своих подданных, оказавшихся под проклятием вселенского патриарха, и попытался было устроить примирение церковное, но его попытки оказались тщетными, ибо Душан не желал уступать относительно епархий, не уступил со своей стороны и патриарх Калликст.