Профессор Каймер протянул тонкий бумажный листок, густо исписанный мелким почерком на плохо понятном ей немецком языке.

– Похоже, оно было написано уже по возвращении из карательных застенков, где его подвергли пыткам. Вы знаете, он процитировал строки Альфреда Дельпа, погибшего в нацистской тюрьме. Вероятно, он поступил так из-за правительственной цензуры, которой подвергалась вся зарубежная почта.

В конце концов она все-таки расплакалась. Переживая, что слезы упадут на тонкую почтовую бумагу, она крепко прижала к груди письмо – последнюю память об отце. Когда же оно было написано? Мать куда-то ушла, а она, его дочь-старшеклассница, запершись в своей комнате, весь день напролет слушала новинку того времени – цифровое радио, отгораживаясь этой звуковой завесой от всего мира. Отец же тогда, видимо из последних сил, писал это письмо. Она вдруг снова ощутила, что тоска по нему сильнее чувства вины. Ее с головой накрыло нестерпимое чувство утраты. Она испытывала благодарность и одновременно печаль из-за того, что последние минуты жизни отца вылились не в обиду и проклятие, а стали благословением, молитвой за предавшую его страну, за пытавший его народ и за людей, что истязаниями свели его в могилу.

Взгляд упал на пустой стул рядом. Возможно, когда-то за этим столом в доме профессора Каймера сидел и отец…

Даже тусклый свет свечей не мог скрыть ее вздрагивающие плечи. Неудержимые слезы говорили о том, что, сколько бы ни минуло лет, она не свыкнется с потерей отца. Смерть или вечная утрата – единственно доступная нам вечность на этой земле. Супруги Каймер в деликатном ожидании тихонько сидели рядом, давая ей вволю выплакаться. Должно быть, прошло какое-то время, пока она наконец подняла голову, совладав с собой.

– Благодарю вас. Знаете, больше всего мне не хотелось плакать в полном одиночестве в своей сиротливой общежитской комнате.

Кажется, эти слезы помогли ей почувствовать себя своим человеком в Берлине. Вскоре она начала ходить на встречи студентов, приехавших из Кореи. Впервые попробовала на вкус черный ржаной хлеб под названием «фолькорнброт» и даже смогла привыкнуть к сливкам-пахте.

Члены корейского студенческого клуба, куда она записалась, усаживались в темной комнате и крутили пленку Хинцпетера о резне во время восстания в Кванджу, после чего с налитыми кровью глазами жарко дискутировали. Иногда собирались вместе покурить гашиш, и для кого-то это увлечение травкой вместо учебы перерастало в зависимость. Терзаемые чувством вины из-за того, что оставили родину и прозябали здесь, молодые люди заглушали угрызения совести алкоголем и наркотиками. Комфортная жизнь в передовой, развитой стране, увы, способствовала развитию пагубных привычек. А затем донесся слух о том, что из семидесяти студентов, учившихся на ее кафедре в Корее, выпустились лишь тридцать пять. Многие погибли или попали в застенки или же подались на фабрики готовить революцию.

А тем временем она познакомилась в Берлине с земляком, таким же, как и она, корейским студентом – будущим отцом их дочки Арым, не замедлившей появиться на свет. История повторялась: как и Арым, они в свое время тоже «превысили скорость» – зачали ребенка неженатыми. Пришлось в срочном порядке вернуться в Корею и сыграть свадьбу. Мать встретила ее с гневной гримасой, той самой, которую она снова увидела сегодня в доме у сестры. Но округлявшийся день за днем живот урегулировал все недоразумения. В редких письмах к сестре она отмечала, что жизнь развивается по банальному сюжету, который так любит пересказывать на разные лады уличная желтая пресса.

<p>10</p>