Русская интеллигенция облюбовала Крым потому, что она ведь тоже явление пограничное, межеумочное, промежуточное и вечно умирающее. Это, можно сказать, ее профессия. Именно поэтому Гуров полюбил здесь свою Анну - и начался их роман, тоже пограничный между легким флиртом и роковой страстью. Не зря «Дама с собачкой» - самая ялтинская из русских повестей - заканчивается словами о том, что самое трудное только еще начинается. Но мы-то знаем, что все кончается. Любовь всего острей в такие времена, на таких рубежах, в вечно гибнущем и никогда не погибающем Крыму. Он никогда не станет процветающим - хотя бы потому, что его коренное население не умеет подобострастно прислуживать туристам и горячо вкладываться в наведение порядка. Комфорт тут не особо ценится. Крым дорог аутентичностью. Гурзуф сегодня мало отличается от Гурзуфа тех времен, когда Пушкин писал «Мой дух к Юрзуфу прилетит».

С наступлением лета сюда опять потянется та единственная и куда более толстая, чем казалось, прослойка, которая одна и придает смысл всему, что происходит в России. Я говорю не только об интеллигенции, которая размылась, но о настоящем, не придуманном среднем классе, который может, но не хочет позволять себе Турцию. В Турцию едут бесчинствовать и развлекаться, а в Крым - отдыхать: бродить и думать. Это не значит, что он не предоставляет возможностей для экстремального отдыха, - вино сказочно дешево (и процент паленого вина не так уж высок), на любом пляже Алупки или Ореанды к вашим услугам водные мотоциклы, парапланы и парашюты, а посещение пещер или всякого рода древних городов и посейчас остается развлечением не для слабонервных: скалы хрупкие, туф крошится под ногой. Но дело не в экстремальности, которой хватает и в Москве: Крым действительно остается границей между небом и землей, местом, где ирреальность просвечивает сквозь реальность. Умейте ценить ее проявления - даже в том, как пост Державной автоинспекции на Ангарском перевале (744 метра над уровнем моря) штрафует вас без всякого предлога. Просто чтобы поприветствовать москвича на Южном берегу.

* ЛИЦА *

Олег Кашин

Вечная ценность

Главный парадокс Виктора Геращенко - его политическая судьба

I.

«Когда к Хасбулатову пришел очередной подозрительный тип - представитель мальтийского ордена, пообещавший выделить кредит в 100 млрд долларов, - я согласился поехать посмотреть. Думал, что, может быть, хотя бы десятку дадут. В банке не было валюты, и мы могли платить только за авиаперелет. А так ездили за счет принимающей стороны. В итоге мы побывали в Люксембурге, Риме, ждали, когда кредит дадут. Но не дождались». Мемуары первого председателя Центробанка постсоветской России Геннадия Матюхина (его подпись стояла на пятитысячной купюре образца 1992 года - но традиция печатания денег с автографами в России не прижилась, а больше ничем Матюхин не прославился) заслуживают того, чтобы быть изданными большим тиражом, а не в виде скромной главы в корпоративном альманахе. Это настоящий плутовской роман - причем роман грустный и нелепый («В июне девяносто первого Минфин договорился с Серпуховской обойной фабрикой, что она будет выпускать облигации Минфина и станет как бы российским Гознаком… Фабрика дала нам образцы облигаций, очень похожие на обои - с цветочками и без защиты»), заканчивающийся совсем уж трагически: «Сейчас у меня пенсия 1800 рублей, своровать я ничего не своровал. Арестовали недостроенную дачу под Ногинском и дом под Рязанью за 10 тыс. рублей. Слава богу, из квартиры нас с женой выгнать не могут, да и вообще я никому не должен».

Принято считать, что революции пожирают своих детей. Но российская финансово-банковская революция своими детьми - мэнээсами в пыльных шлемах (Матюхин пришел в Центробанк из Института США и Канады) - банально побрезговала. Они хоть и без приобретений, зато и без потерь вернулись в свое исходное жалкое состояние, а кабинеты на Неглинной заняли старые спецы из Госбанка СССР.

II.