Из быстро бросающихся в глаза адаптированных поэтик отметим любовь Уильямса к обыденным образам, его частое к ним обращение (будь то сливы или красная тачка), а также предельно акцентированные «поэтики внимания» или свидетельствования в американской послевоенной поэзии. В этом тихом, сосредоточенно-внимательном состоянии само активное присутствие наблюдателя, не обязательно вмешивающегося в меняющуюся реальность, становится пусковым крючком, меняющим режимы восприятия. Такие поэтики требуют присутствия «свидетельствующего тела <…>, морального агента, который увидит злочинства, чтобы страдание других не прошло незамеченным». Общий градус категоричности и драматичности подобного взгляда связан с тем, что здесь приводится, в частности, позиция Чеслава Милоша, которая оказала влияние или совпала с мыслями многих авторов. Милош, говоря о «поэзии свидетельства», отвечал на известный вопрос Теодора Адорно — «как возможна поэзия после Освенцима?», отвечал: она не просто возможна, она необходима.

Наконец, заметим, что для тех, кто знаком с историей американской поэзии, очевиден и некоторый потенциал протестности цитируемых в фильме поэтик. Поэтики Уильямса и его последователей рождались в противовес канону модернистов и адептов формалистского течения «Новой критики». Они протестуют против герметичности «академической» поэзии интеллектуалов. Дополняется этот коктейль высоко-коммуникативными поэтиками Коха и О’Хары, которые оба были увлечены ежедневно осуществляемым общением, возможностью связи с собеседником. Это воплотилось в их поэзии полной спонтанности, стремительности и чувства юмора.

Одним из принципиальных вопросов для «Новых критиков» был «affective fallacy» («аффективная ошибка»). Считалось необходимым удержать творцов от «излишнего» внимания к рецепции их работ, от того, как они влияют на публику. Против этого выступали как представители Нью-Йоркской школы, так и Уильямс. Для «Патерсона» же воздействие на зрителя — вопрос чрезвычайной важности. С его помощью частично объясняется, что это за кино и почему оно такое, как оно есть. В этом смысле считывать литературный контекст поэтической основы фильма — значит открывать новое измерение «Патерсона», что простирается дальше общепринятых категорий «кино о простых радостях жизни».

Выводы

Так адаптация ли «Патерсон»? И да, и нет. С одной стороны, этот фильм не может быть таковой, потому что сценарий предшествует адаптируемому тексту и не имеет конкретного источника. Скорее, в фильме находит отражение увлечение Джармуша американской поэзией XX—XXI веков, рецензирование им многих поэтических текстов и авторов. Но если понимать адаптацию шире, то «Патерсон» — это парадоксальная адаптация, которая не ставит целью перенос текста на экран, а воссоздает эстетику литературного периода и отражает движение поэзии и кино навстречу друг другу. Для принципиально независимого Джармуша это проект синтеза искусств и очередной выпад против истеблишмента.

Очень важно, что жест съемки данного фильма подчеркнуто джармушевский. Режиссер — один из основоположников инди-фильмоиндустрии, уже включенной в процесс ресемантизации конфликта и выведения кино за пределы «остросюжетности», конструируемой исключительно ради владения зрительским вниманием. Как итог — данный фильм — это запрос на демократизацию арт-процесса (схожий с тем, который осуществляли Уильямс и авторы «Нью-Йоркской школы» в пятидесятые). Это движение к декоммерационализации кино, призыв к вниманию и со-творчеству со стороны зрителя. А также и манифестация антинасильственной риторики, в которой противостоять насилию может только внимание и уважение, именно благодаря им герой в критический момент, во время перепалки с появлением оружия в баре, может постоять за себя.

Фильм воссоздает новое социальное пространство, в котором ценится труд, и все относятся друг к другу уважительно. Но это пространство принципиально не утопично, а в некотором роде походит на фуколдианскую гетеротопию, пугающую своим отражением реальности. В этом пространстве есть стресс, невоплощенные жизненные амбиции, нехватка денег, небезопасная публичность — но катастрофы, кажется, именно благодаря поэтическому инструментарию, не происходит. Свой поэтический язык «Патерсон» и предлагает как орудие и оружие для того, чтобы справляться с реальностью.

«И это все, что нам остается?», — спросит кто-то, оставшись неудовлетворенным медлительностью фильма. Но, замечает Паджетт в одном из интервью, ведь также возможно, что кто-то выйдет из особого пространства кинотеатра, интимно разделенного между зрителями, выйдет из темного зала, пережив там приватный и общий опыт де-автоматизации, на белый свет — и напишет стихи.

Глава 5. Азия

Символика социального конфликта в фильме Пон Чжун Хо «Паразиты»

Па-ра-зит (от лат. parasītus «сотрапезник»; «прихлебатель») — организм, питающийся за счет другого организма и вредящий ему; человек, который живет чужим трудом, тунеядец.