Читаем Чужое лицо полностью

У Балам-Акаба начали болеть колени, он обливался потом. Поднимаясь все выше, он считал про себя. Только так он мог измерить пройденный путь, потому что кустики и деревца у него над головой мешали разглядеть прямоугольные контуры храма на остроконечной вершине пирамиды. Десять, одиннадцать, двенадцать... Сто четыре, сто пять... Дыхание давалось ему с трудом. Двести восемьдесят девять. Двести девяносто... Теперь уже скоро, подумал он. На фоне звездного неба он уже видел вершину. Триста один... Наконец, с готовым выскочить из груди сердцем, он оказался на ровной площадке перед храмом.

Триста шестьдесят пять. Это священное число обозначало количество дней в солнечном году и было вычислено предками Балам-Акаба задолго до того, как испанские завоеватели ступили в XVI веке на землю Юкатана. Строители пирамиды думали и о других священных числах: например, двадцать ее уступов символизировали двадцатидневные отрезки, на которые у древних делился более короткий ритуальный год, состоявший из двухсот шестидесяти дней. Точно так же первоначально верхушку пирамиды окаймляли пятьдесят два каменных изображения змеи, ибо время делало полный круг за пятьдесят два года.

Балам-Акаб размышлял о кругах, когда осторожно опустил на площадку сверток в одеяле, развернул его и вынул бесценную чашу. На вид в ней не было ничего особенного. Шириной она была как расстояние от его большого пальца до локтя, толщина ее стенок - как его большой палец, и сразу было видно, что она очень старая, даже древняя, снаружи не раскрашенная, а внутри ее поверхность была просто тусклой, темного цвета. Непосвященный вполне мог назвать ее безобразной.

Круги, думал Балам-Акаб. Теперь, когда не надо было больше заботиться о сохранности чаши, движения его стали быстрыми. Он снял заплечный мешок, вынул обсидиановый нож, длинную бечевку с вплетенными в нее шипами и полоски бумаги, сделанной из коры смоковницы. Он быстро снял мокрую от пота рубашку, обнажив перед богом ночи свою худую грудь.

Круги, циклы, обороты. Балам-Акаб встал так, чтобы оказаться перед входом в храм, лицом к востоку, туда, где солнце каждый день начинало свой цикл, как символ вечного возрождения. С этой высоты ему открывалось обширное пространство вокруг пирамиды. Даже в темноте он видел, на какой большой площади пришельцы вырубили деревья. Более того, он различал в четверти мили справа сероватую ленту взлетно-посадочной полосы. Он видел и множество больших палаток, поставленных пришельцами, и бревенчатые постройки, возводимые ими из поваленных деревьев. Он видел костры, которых не заметил, идя через джунгли, и тени, отбрасываемые вооруженными часовыми. Скоро прилетят и другие самолеты, привезут еще больше пришельцев и еще больше машин. Это место подвергнется еще большему осквернению. Бульдозеры уже прокладывают дорогу через джунгли. Надо что-то делать, чтобы остановить их.

Циклы. Обороты. Отец рассказывал Балам-Акабу, что с его именем в деревне связана особая история. Несколько веков назад, когда впервые появились пришельцы, человек, которого тоже звали Балам-Акаб, возглавил отряд воинов, пытавшийся изгнать испанцев с территории Юкатана. Борьба длилась несколько лет, а потом тезка Балам-Акаба был захвачен в плен, изрублен на куски и сожжен. Но слава предводителя повстанцев осталась жить даже после его гибели, дошла даже до нынешнего поколения, и Балам-Акаб гордился, что носит это имя.

Но он чувствовал и бремя ответственности. То, что ему дали именно это, а не какое-то другое имя, не было простым совпадением. История двигалась кругами, и майя периодически вновь и вновь поднимались против угнетателей. Лишенные своей культуры, силой обращенные в рабство, майя восставали и в семнадцатом, и в девятнадцатом веке, и совеем недавно, в начале нашего столетия. Каждый раз их борьбу за свободу жестоко подавляли. Многие вынуждены были отступить в самые отдаленные уголки джунглей, спасаясь от репрессий и страшных болезней, которые принесли с собой завоеватели.

А теперь пришельцы явились снова. Балам-Акаб знал: если их не остановить, то его деревня перестанет существовать. Круги, циклы, обороты. Он здесь затем, чтобы принести жертву богам, обратиться к их мудрости, испросить у них совета. Молить, чтобы они направили его. Его тезка, без сомнения, совершил этот ритуал тогда, в шестнадцатом веке. Сейчас он будет повторен в своем первозданном виде.

Он поднял обсидиановый нож. Лезвие из черного вулканического стекла "коготь молнии" - было заточено на конце до остроты стилета. Он высунул язык, поднес к нему снизу нож и, нажимая снизу вверх, начал прокалывать его, изо всех сил стараясь не думать о боли, которую при этом испытывал. Сделать то, что собирался, он мог, только крепко прикусив язык зубами, так, чтобы эта обнаженная скользкая плоть не сопротивлялась лезвию. Из языка хлынула кровь, заливая руку.