Читаем Чужое лицо полностью

– Ты куда прешься? Не видишь – очередь!

– Братцы, мне невтерпеж, я ж после клизмы! – сжимая ноги, просил парень.

– Перед рентгеном, что ли? – сочувственно спрашивал кто-нибудь.

– Ну да!

– Так если перед рентгеном – сразу в сортир нельзя. Нужно, чтоб вода весь желудок и кишки обошла. Иначе рентген ничего не покажет. Вон хоть у лейтенанта спроси, он шесть раз на рентген ходил, а все потому, что не промыл желудок как следует…

– А что ж делать? Как промыть-то?

– Приседать надо. Двенадцать приседаний. Давай начинай. Раз… Два… правильно, молодец, глубже приседай. Три…

На четвертом или пятом приседании бедняга не выдерживал и…

…Через неделю Ставинскому стало полегче, но рука все еще была в гипсе и разбитая челюсть забинтована. Вообще-то, прыгая с поезда, Ставинский не собирался ломать себе руки или уродовать лицо.

Скандал в вагоне-ресторане он провоцировал нарочно, чтобы были свидетели его пьяного состояния, а когда прыгал с поезда, его главной заботой было – не угодить в один из телеграфных столбов, которые мелькали вдоль железнодорожной колеи. Он прыгал в снег, полагая, что снег смягчит удар от падения (в юности он легко спрыгивал на ходу с любого саратовского трамвая, это было шиком всех саратовских мальчишек), а затем он рассчитывал просто симулировать сотрясение мозга, ретроградную амнезию и юрышевскую хрипоту. Врач по высшему медицинскому (хотя и незаконченному) образованию, он знал, что разоблачить грамотную симуляцию сотрясения головного мозга практически невозможно.

В столб он, по счастью, не угодил, но снег оказался неглубоким и – главное – жестким, слежавшимся, позавчерашним. Но и при этом он не почувствовал боли от скрытого перелома кости в правой руке – куда больней было исцарапанному жестким снегом лицу, а главное – куда важней было «выдать» выскочившим из остановившегося поезда железнодорожникам и солдатам натуральные симптомы сотрясения мозга – потерю сознания и рвоту. Это удалось ему блестяще, но вовсе не потому, что он заранее, еще с Краснодара, готовил себя к этому. Просто когда, лежа в снегу под откосом, он увидел, что поезд остановился и из вагонов бегут к нему железнодорожники, директор вагона-ресторана и пассажиры-солдаты, которых он задирал в вагоне-ресторане, он отчетливо понял – сейчас будут бить.

За то, что он оскорблял их, за то, что поезд из-за него остановили. И лучшим способом избежать избиения было закрыть глаза и изобразить потерю сознания. Лежачего не бьют – таков уж старый закон в России. Но первый же мужик, который подбежал к нему – бригадир поезда, – с ходу саданул его ботинком по ребрам. И второй, и третий. Злость накопилась в России, успел подумать Ставинский, такая злость, что готовы избить любого, лишь бы отвести душу – был бы предлог…

Меховая куртка плохо смягчала удары, но, сжав зубы, Ставинский с закрытыми глазами приказал себе молчать. Главное – не вскрикнуть, не застонать, не охнуть. «Стоп! Может, он мертвый?» – крикнул кто-то, и это было последнее, что слышал Ставинский: чей-то ботинок угодил ему в челюсть, и он действительно потерял сознание. Когда Ставинский очнулся в вагоне, ему уже не нужно было симулировать признаки сотрясения мозга – рвота, головокружение и головные боли были натуральные, двух нижних передних зубов как не бывало, он выблевал их вмеcте с кровью, еще два зуба шатались, и подбородок был рассечен до кости. Но заявить в милицию, что его избили железнодорожники и работники вагона-ресторана, он не мог – ведь он «потерял память». А кроме того, разве не должен он сказать «спасибо» тем, кто его избил, – они устроили ему натуральное сотрясение мозга и сломали правую руку будто по заказу – ни в одной медицинской книге не было сказано, что при потере памяти больной может забыть свой почерк. А из-за выбитых зубов он еще долго будет шепелявить, что совсем неплохо для имитации голоса Юрышева.

И тем не менее накануне визита начальника Генерального штаба Советской Армии маршала Опаркова и бывших сослуживцев Юрышева по Генштабу Ставинский нервничал. Визит маршала был назначен на завтра. По этому случаю во всем госпитале мыли полы и окна, а Ставинского перевели в отдельную палату.

Ночью Ставинский открыл в туалете окно и на всякий случай съел весь снег с подоконника. Утром у него была ангина и температура 37,6° по Цельсию.

В 9 часов утра в палату принесли свежие газеты. И в газете «Известия» Ставинский натолкнулся на заголовок:

В статье он прочел: