Читаем Чумные ночи полностью

Встреча с археологом Селимом Сахиром, увы, была омрачена неприязнью, которую молодой президент испытывал к сыновьям пашей и снобам. Селим Сахир и его жена-француженка прибыли на Мингер два года назад. Отец и дед археолога были пашами Абдул-Хамида, и он к месту и не к месту вворачивал «я, как и мои покойные отец и дед» и тому подобные обороты. Селим Сахир изучал во Франции право и историю искусства, позже работал в Стамбульском археологическом музее и преподавал в Дар-уль-фюнуне[147], а затем по протекции друзей покойного отца, похлопотавших за него перед великим визирем, был уполномочен «поднять османское музейное дело на мировой уровень». Иными словами, он являлся представителем нового поколения специалистов, которым было поручено представить миру Абдул-Хамида прогрессивным и культурным правителем, а Османскую империю – европеизированным цивилизованным государством. Одним из способов произвести такое впечатление служило создание музеев. Поначалу Абдул-Хамид не понимал ценности памятников античной культуры, сохранившихся на территории Османской империи, и даром раздавал археологические находки своим европейским друзьям, желавшим их приобрести. Затем чиновникам и хорошо образованным сыновьям пашей, вроде Селима Сахира, удалось более-менее убедить султана в том, что эти камни имеют большое значение.

Два года назад Селим Сахир прибыл на остров с военным грузовым судном «Фазилет», имея при себе письмо Абдул-Хамида, и приступил к раскопкам развалин на берегу моря, в одной из ближайших к Арказу северо-восточных бухт. Об этом месте ему сообщили друзья-мингерцы. В первую очередь Селима Сахира интересовала огромная, погруженная во мрак пещера, в которую можно было проникнуть, только проплыв под водой; на дне пещеры лежала белоснежная женская статуя. Ему хотелось поднять эту статую и доставить ее в Археологический музей, чтобы она стала не менее знаменитой, чем саркофаг, найденный пятнадцать лет назад в Сидоне (и тоже в пещере) директором музея Османом Хамди-беем и сразу же (ошибочно) объявленный усыпальницей Александра Македонского. Даже в то время Османская империя еще считала себя мировой державой и признавалась таковой другими державами. Но теперь, как мы видим из истории нашего археолога, «больному человеку» было уже не под силу заниматься музеями.

То ли денег в Стамбуле не нашлось, то ли кто-то навел Абдул-Хамида на подозрения, а может, в силу иных причин, но только необходимые для подъема статуи лебедки и рельсы все никак не доставляли, и дело застопорилось. Селим Сахир тем временем снял себе дом, где устраивал приемы для консулов и местных богачей. Бывал там и губернатор (на одном из приемов Сами-паша впервые попробовал жаренного в оливковом масле мингерского голавля). Ему хотелось наладить с археологом хорошие отношения, поскольку тот, несомненно, остался на острове для того, чтобы шпионить и обо всем докладывать Абдул-Хамиду. Об этом свидетельствовало хотя бы изрядное жалованье, которое Османский банк исправно отправлял искателю древностей каждый месяц шифрованным телеграфным переводом.

Получив от премьер-министра все эти сведения, президент пригласил его на встречу с археологом.

– Я еще не решил, как назвать моего сына. Те имена, что вы предложили в этот раз, мне понравились. Мы решили использовать многие из них для переименования улиц, – начал Командующий, подобно хану, быстро уяснившему, что одна из его обязанностей – без промедления награждать тех, кто ему служит, и поощрять их ласковыми словами. – Однако то, что вы пишете об истории мингерской нации, нас, к величайшему сожалению, удовлетворить не может.

– Что вы имеете в виду?

– Вы утверждаете, будто мингерская нация происходит из Азии, с берегов Аральского моря. В сказках, которые я слышал ребенком, ни слова не было ни про это море, ни про азиатов. В это трудное время, когда весь мир бросил мингерцев погибать от чумы, когда все, что у нас осталось, это вера в наши силы, извольте, пожалуйста, не говорить нам, что мы на этом острове чужаки!

– Я ничего подобного не имел в виду! – возразил археолог. – Приведенные мной сведения я почерпнул у лучших ученых-археологов и специалистов по древнейшим языкам.

– Тем не менее мингерская нация не желает слышать, тем более из уст таких знатоков, как вы, что ее прародина находится далеко отсюда, а на этом острове прежде жил какой-то другой народ.

– Commandant, я более, чем кто-либо другой, восхищаюсь вашими грандиозными успехами. Но историческая наука не может приписать мингерской нации иное происхождение.

– Мингерская нация не малое дитя. Мингерцы называют меня Командующим, потому что любят и уважают. Для меня это самая высокая честь, какой только можно добиться в жизни! А вы в насмешку переиначиваете это обращение на французский манер!

Слушая, как президент отчитывает археолога и все не может успокоиться, Сами-паша понял, что Камиля-пашу переполняет безграничный гнев, но не кипи в душе молодого Командующего этот гнев, не было бы и патриотического энтузиазма.