Читаем Чумные ночи полностью

– В исламском мире существует два – увы, до сих пор жестоко противоборствующих – мнения о чуме и вообще о заразных болезнях, – сказал шейх. – Первое гласит, что чума послана Аллахом и пытаться от нее спастись – все равно что уклоняться от предначертанной тебе судьбы: трудно, опасно и в конечном счете тщетно. Ведь и сам пророк Мухаммед говорил – а вслед за ним и хуруфиты, – что люди, которые называют чуму заразой, подобны тем, кто пытается прочитать будущее по полету птиц и по тому, как ползают змеи. Когда приходит чума, самое лучшее – исполниться смирения и ждать, не показываясь никому на глаза и сохраняя свою душу в чистоте. Европейцы, увы, именуют людей, следующих этому правилу, «фаталистами», не понимая, о чем говорят. Приверженцы второго мнения считают, будто чума заразна и, если человек, будь он хоть мусульманином, хоть христианином, не желает умереть, он должен избегать тех мест, куда она приходит, не дышать тамошним воздухом и не общаться с тамошними людьми. Как сообщает один из хадисов[137], наш Пророк, да благословит его Аллах и приветствует, говорил: «Беги от прокаженного, как ты бежишь от льва!» Но если чума в нас самих, то запирать двери или спасаться бегством бесполезно. В этом случае остается лишь уповать на Аллаха.

У дверей стояли и прислушивались к словам шейха шесть-семь человек. Дамат Нури понимал, что все здесь изреченное будет многократно и с искажениями передано из уст в уста лавочниками Старого и Нового рынков, консулами, чиновниками и журналистами, станет обсуждаться в хижинах и особняках, пока пересказанное доносчиками не дойдет до Стамбула.

– Загляните сюда, эфенди, – предложил шейх, открывая новую дверь.

Комната была заполнена мотками разноцветной пряжи и великим множеством разнообразных тканей, а в углу стоял ткацкий станок, за которым работали три молодых мюрида.

– Следуя пожеланию основателя нашей обители, моего деда шейха Нуруллаха, все мы носим только те штаны, рубахи, халаты и тюбетейки, которые сами шьем так, как шили наши предки, из нами же сотканных шерстяных и льняных тканей. И красим мы эти ткани тоже сами, красками, полученными из наших мингерских растений, и порошками, что привозят из Китая.

Один из мюридов, слушая слова шейха, открывал шкафы, и глазам доктора Нури являлись нижние рубашки, халаты, подушки, груды шерсти и разноцветные ткани. Шейх, тяжело дыша, продолжал:

– И каким же бессовестным негодяем надо быть, чтобы в один миг превратить нашу сокровищницу, священное наследие наших предков, в кучу мокрого, грязного, воняющего лизолом тряпья?

Доктор Нури молчал, сознавая, что обращены эти слова к внимающим шейху ученикам и что в них звучит не столько суровое обличение, сколько мягкий укор.

– Такой срамоты не устраивали даже московиты во время последней войны! – уже с неподдельным гневом вскричал шейх и тут же, охнув, согнулся в три погибели. Он чуть было не упал, но его подхватили под руки. – Все со мной в порядке! – тем же сердитым тоном объявил шейх бросившимся к нему на помощь, но от взгляда доктора Нури не ускользнуло, что Хамдуллах-эфенди уже привык ходить, опираясь на двух дервишей.

Когда вернулись в первое здание, доктор Нури начал готовиться к осмотру, а шейх, не дожидаясь просьбы, снял халат, рубаху и нижнее белье и стал ждать.

– Рвало ли вас до или после обморока?

– Нет, эфенди.

– Ощущали ли вы жар?

– Нет, эфенди.

Доктор Нури достал из чемоданчика крем Эдхема Пертева, которым обрабатывал бубоны, проверил, на месте ли металлическая коробка со шприцами. Бросил взгляд на маленькую зеленую бутылочку с фиолетовыми таблетками опия. Потом зачем-то открыл и закрыл крышку баночки с аспирином – лекарством фирмы «Байер», которое появилось в продаже десять лет назад (доктор Нури купил его во Франции и использовал лишь в случае крайней необходимости), смочил обеззараженную паром тряпочку крепким раствором лизола, который хранил, словно волшебный эликсир, в фиолетовом флаконе, тщательно, не торопясь, протер пальцы и подошел к шейху.

Хамдуллаху-эфенди было явно не по себе, оттого что он лежит раздетый перед врачом. В его обтянутых бледной кожей руках, тонкой шее и узкой груди было что-то на удивление детское. Доктор Нури внимательно осмотрел шейха с головы до пят, словно дряхлого старика, неспособного объяснить, что у него болит. Язык был живого, розового цвета, без белого налета, появлявшегося у больных чумой. Прижав язык ложкой, доктор Нури осмотрел миндалины (чума их в определенной мере затрагивала, заставляя врачей, неспособных распознать ее на начальной стадии, диагностировать дифтерит). Глаза не покраснели. Пульс нормальный (доктор Нури измерил его дважды). Не было ни жара, ни повышенного потоотделения, ни сонливости. Врач достал стетоскоп и тщательно прослушал хилую грудную клетку. Сердце порой сбивалось с ритма; дыхание было слабым. Когда холодный ободок стетоскопа дотрагивался до бледной кожи, шейх вздрагивал.

– Вдохните глубже!