Губернатор вдруг ощутил удивившую его самого уверенность и силу. Хладнокровно и иронично он спросил английского консула:

– И как же вы предлагаете нам поступить?

– Вчера я имел беседу с главой греческой общины Константиносом-эфенди… Лучше всего было бы, чтобы мусульмане и христиане Мингера, священники и ходжи выступили бы с совместным заявлением и, позабыв старые обиды, сообща справились бы с этой бедой. И еще, разумеется, нужно немедленно возобновить работу телеграфа…

– Эх, если бы все было так просто, как в ваших прекрасных мечтах! – вздохнул губернатор. – Давайте-ка кучер Зекерия свозит нас в самые зачумленные, самые смрадные кварталы, – возможно, вы поменяете свое мнение.

– О том, что в Чите в конце концов нашли трупы, которые отравляли воздух своим запахом, знает весь остров, – пожал плечами консул. – Но кто тут виноват? Так или иначе, отправиться с вами в инспекционную поездку – большая честь, паша.

Когда английский консул переходил с дружеского тона на преувеличенно вежливый, дипломатический, Сами-паша начинал подозревать, что британец плетет какие-то интриги против него, губернатора. Но на этот раз он был рад, что они вместе отправляются на прогулку по городу. Объяснив (излишне подробно) кучеру, каким путем на этот раз ехать в Чите, Сами-паша усадил месье Джорджа не напротив, а рядом с собой и открыл окна ландо.

По дороге к Новой мечети губернатор подивился, до чего пусто на улицах. Такое безлюдье навевало бы тоску и без всякой чумы.

Большинство лавок, тянущихся вдоль реки, были закрыты. На рынке работали несколько кузнечных мастерских и две парикмахерские, хотя никто уже не ходил бриться, кроме некоторых «фаталистов» преклонных лет. (Панайот в то утро свое заведение открывать не стал.) В первые дни службы солдаты Карантинного отряда хорошенько припугнули многих лавочников, и мусульман, и греков, которые не желали соблюдать предписанные меры, кое-кого отправили и в тюрьму, так что теперь большинство торговцев перестали приходить на рынок и открывать свои лавки. Губернатор поначалу пытался это исправить, распорядился закрывать лавки в соответствии с определенным протоколом, но протокол этот так и не разработали, а на рынке стало пусто и тихо.

В саду и на заставленном крысоловками первом этаже греческой школы усилиями доктора Никоса, греческой общины, чиновников городской управы и полиции открыли небольшой базар. Здесь под наблюдением врачей и усердно разбрызгивающих лизол пожарных продавали привезенные из-за города яйца, грецкие орехи, гранаты, сыр с травами, инжир, изюм и прочие признанные «безопасными» продукты. Губернатору хотелось, чтобы Джордж-бей увидел, как хорошо работает карантинный базар и как он полезен для людей, которые почти не выходят из дому и потому, не зная, где найти еду, едва не оказались на грани голода. Но консул сказал, что и так бывает здесь каждый день, поскольку на рынке проще всего понять, в каком состоянии сейчас горожане. К тому же храбрые торговцы, приезжавшие в город раз в неделю и каждый раз проходившие врачебный осмотр, удостоверявший, что у них нет повышенной температуры, рассказывали месье Джорджу, что происходит как на севере острова, так и в деревнях неподалеку от города. (Подозрительный Сами-паша подумал, уж не собирает ли консул информацию на случай высадки британских войск на севере.)

Глава 44

Бронированное ландо вернулось на Стамбульский проспект. Еще два месяца назад он был самым красочным и оживленным местом города, но сейчас здесь царила пустота. Транспортные агентства («Мессажери маритим», «Ллойд», «Томас Кук», «Пантелеймон», «Фрассине»), нотариальная контора Зенопулоса и фотоателье Ваньяса были открыты, но внутри – ни души. Проехав перекресток, рядом с лавкой умершего от чумы торговца каленым горохом Луки губернатор и английский консул увидели одетую в длинное черное платье бледную женщину-гречанку с маленьким сыном, который держал ее за руку. Заметив, что к ним приближается ландо, женщина (ее звали Галатия) на миг словно окаменела, а потом закрыла рукой глаза своему сыну, чтобы он не увидел губернаторскую карету. Впоследствии мальчик (Яннис Кисаннис), которому через сорок два года предстояло стать министром иностранных дел Греции и мишенью для множества обвинений в сотрудничестве с нацистами и измене Родине, напишет книгу ностальгических воспоминаний «То, что я видел» («Ta Viomata Mu»), в которой расскажет о своем детстве и с искренней убедительностью опишет эпидемию чумы 1901 года во всех ее ужасных подробностях.