Заколачивать двери досками, чтобы не проникла зараза, в век микробиологии и эпидемиологии, возможно, и не было смысла, но теперь это делали для воспрепятствования участившимся воровству и захвату домов. Хозяев заколачиваемых помещений обложили было налогом с целью возместить стоимость досок и работы, но это решение быстро обнаружило свою ошибочность, и через некоторое время его отменили. Потом дома стали заколачивать реже. Губернатор и доктор Нури обсуждали все эти перемены и послабления, определяя степень строгости карантинных мер, а колагасы по большей части молча и почтительно их слушал. Читатели писем Пакизе-султан узна́ют, что губернатор был очень недоволен необходимостью все больше и больше ослаблять карантинную узду под напором бестолковых телеграмм из Стамбула.

За пять дней после установления блокады умерло восемьдесят два человека. Любопытно, что при этом смерть от чумы начальника гарнизона Мехмеда-паши поразила всех как удар грома. Описать чувство безнадежности и уныния, которое начало овладевать городом в середине июня, не под силу ни историку, ни даже писателю – для такого нужен поэт! Оно лишало осмотрительности, способности трезво мыслить и действовать. «Для нас уже все кончено», – шептало это чувство. Да, сейчас ты жив, но, как и все вокруг, заперт на острове, и смерть рано или поздно тебя отыщет.

Теперь уже не только греки, но и очень многие мусульмане жалели, что не уехали с острова до объявления карантина. Поэтому в скором времени вместо рейсовых пароходов, которые после начала блокады обходили Мингер стороной, в его водах по ночам стали появляться маленькие грузовые суденышки и рыбацкие шхуны, и лодочники снова предлагали свои услуги желающим сбежать. Зарабатывали они на этом огромные деньги и потому распространяли слухи, будто «Принц Георг» и «Адмирал Боден» уже ушли и по ночам путь на Крит, в Ханью, совершенно свободен. Это была ложь, а вот то, что одному лодочнику милостью ветров и течений удалось на весельной лодке за два дня доставить на Крит семью из трех человек, правда. Только на Мингере об этом тогда не узнали. Интересующимся той давней историей советуем прочитать опубликованную в 1962 году в Афинах чудесную книгу воспоминаний «Наш ветер – весла», написанную одним из людей, плывших в лодке (тогда он был ребенком).

Поначалу предприимчивые лодочники вели себя очень осторожно, но, увидев, что ни люди губернатора, ни Карантинный отряд не проявляют к ним интереса, развернули дело с прежним размахом. И случилось так, что однажды ночью, когда на море было волнение, лодка, набравшая слишком много пассажиров, потонула – или была потоплена. Так или иначе, погибло более пятнадцати человек – сплошь мингерские греки.

Говорили, что это несчастный случай, но мингерцы сразу угадали за ним чью-то злую воля. В те дни, осознав, что брошены на произвол судьбы, они готовы были винить в своих несчастьях кого угодно. В 1970-е годы советские историки нашли документы, свидетельствующие, что лодка «Топикос» была потоплена пушечным выстрелом с русского броненосца «Иванов». Великие державы, видя, что бегство с Мингера никак не прекращается, решили, по предложению англичан, потопить одну лодку, дабы нагнать страху на всех прочих. Вообще-то, ее пассажиров планировалось спасти и вернуть на остров, но в ночной темноте все пошло не так. Лодка сама выскочила на русский корабль. Министерство иностранных дел Российской империи вынашивало идею заявить, будто «Иванов» был вынужден обороняться от нападения «судна с чумными больными на борту», но в последний момент от нее отказалось. До сих пор прояснены еще не все обстоятельства этого потрясшего мингерцев трагического события. В последующие несколько дней волны выносили на берег трупы, и это жуткое зрелище внушало перепуганным мингерцам, что никуда им теперь не деться с острова.

Глава 41

На субботу, 22 июня (в тот день умер двадцать один человек), в Карантинном отряде состояло шестьдесят два поставленных под ружье и обученных колагасы Камилем добровольца. Более половины из них жили в кварталах Турунчлар, Байырлар и Арпара. Детьми они в большинстве своем болтали на улицах с друзьями и дома с родными по-мингерски, а некоторые и теперь под родным кровом продолжали говорить на этом языке. Однако новобранцы Карантинного отряда не думали, будто приняты на службу благодаря своей этнической принадлежности, – они полагали, что тут все дело в знакомствах и оставшихся сызмала дружеских связях, и верили, что им повезло. Большинству из них было около тридцати, однако колагасы принял в свой отряд и отца с сыном из Байырлара. Благодаря ассигнованным губернатором денежным средствам поначалу новобранцы получали жалованье вперед.