— Почти готово, постарайтесь не двигаться, — велела женщина. — Скоро все закончится.

Джейни старалась не шевелиться, но была не в силах унять охватившую ее дрожь. Теперь ей было не видно, чем занимается женщина, но она услышала ее голос:

— Осталась всего одна процедура.

Придвинув табурет, она сняла с Джейни шапочку, подняла волосы, собрала на затылке, и немедленно их втянуло в другую, опустившуюся вниз вакуумную шапку.

Словно пытаясь утешить Джейни, медсестра сказала:

— Раньше волосы приходилось брить. Это все же намного лучше, не так ли?

Через ленту, заклеившую ей рот, Джейни только и смогла глухо промычать:

— Бабого лубу.

— Вот и хорошо, мисс Мерман. Мы почти закончили.

Из люка над головой спустились восемь панелей, вновь закрывшие Джейни со всех сторон. Она их не видела, а выползли они так тихо, что она почти ничего и не услышала, но отлично почувствовала, как вздрогнул под их тяжестью пьедестал, на котором она стояла.

Ей хотелось закричать, но рот был заклеен. «Интересно, — подумала она, — как бы реагировала на такой кошмар бесстрашная Этель Мерман».

Да конечно, пела бы песни, решила Джейни и принялась припоминать старые любимые песни. «Если буря бушует вокруг, подтянись и не унывай… Я просто стою и вспоминаю то, что мне нравится…»[15]

Раздалось тихое жужжание, и из панелей появились крохотные металлические щупы, каждый из которых, коснувшись кожи, мгновенно остановился, таким образом сформировав идеальную модель ее тела.

— Пожалуйста, не шевелитесь! Всего несколько секунд.

В этой ловушке, когда на нее были наставлены десять тысяч электронных датчиков, чувствуя себя будто в кошмарном сне, Джейни не могла даже петь. Она стояла внутри изощренного пыточного механизма, не в состоянии даже вздрогнуть, и слышала, как раздались какие-то щелчки и датчики загудели, передавая данные в главный компьютер.

Она вспомнила любимый эпизод из своего детства — шестнадцатый день рождения, когда ее тетка, модный в те времена ювелир, подарила ей нитку безупречного чистого жемчуга. Джейни убежала в свою комнату и, встав в полный рост перед зеркалом, сбросив с себя все, надела ожерелье, любуясь его мерцающим блеском, потом рассмеялась от счастья и крикнула, представив себе микрофон:

— Выношу благодарность всем устрицам, подготовившим для меня этот день…

Она вспоминала тот день, чтобы не сойти с ума, чтобы не закричать от страха, пока стояла, обнаженная, среди отвратительных, касавшихся кожи датчиков, в номерном ожерелье из безупречно чистой пластмассы. Волосы, схваченные вакуумным устройством, стояли дыбом, костяшки пальцев побелели. Ей было страшно. Снова и снова она представляла себя юной девочкой, невинной и полной счастливых надежд, едва только начинавшей ощущать себя женщиной. О том, что она стоит посреди холодной, пустой комнаты, под пристальными глазами охранников, немолодая, начавшая увядать, Джейни старалась не думать. А когда через датчики прошел ток, через кожу, через все ее существо, и они безупречно синхронно отметили каждую клетку, молекулу, каждый атом ее существа, Джейни беззвучно зарыдала над утраченной невинностью и всеми рухнувшими надеждами.

Пятнадцать

По разбитой, пыльной колее они ехали из Виндзора в замок, где Адель провела свое детство, когда еще не служила фрейлиной Изабеллы.

— Я столько раз ездила этой дорогой, что помню здесь каждый валун и каждое дерево, — сказала она. — Кажется, на послушной лошади я могла бы проехать ее с закрытыми глазами.

— А как вам эта? — спросил Алехандро.

— Очень хорошая кобыла. Посмотрите сами, — сказала девушка.

Она ехала впереди по узкой колее, чтобы показывать дорогу. Так что он, заехав вперед, поравнялся с ней и увидел, что Кэт дремлет, прижавшись к груди Адель. «Хорошо ей», — подумал он с некоторой долей зависти.

В лесу было прохладно и тихо. Тишину нарушал только их негромкий разговор да стук копыт. Лишь ястреб, прокричавший высоко в небе, казалось, посягнул на их уединение.

День был теплый, воздух пахнул сладкими цветами, и Алехандро, хотя и помнил, чем могло закончиться их путешествие, был почти счастлив.

— Трудно поверить, что в этом мире столько бед и тревог.

Адель глубоко вздохнула, и грудь ее поднялась. Кэт заерзала, и Адель прижала ее к себе покрепче.

— Мои тревоги еще впереди, — сказала она.

— Почему?

— С тех пор как умерла моя мать, я единственная наследница всех земель и владений отца, — отвечала Адель. — А они огромны.

— Не понимаю, — сказал он. — Каким образом может богатство стать причиной тревоги?

— Как любил говорить мой отец, деньги делают деньги. Чтобы не растерять богатство, нужно много работать. Мой отец был умным и трудолюбивым человеком, и он хорошо управлял своим хозяйством. Сына у него не было, так что он всему научил меня. Теперь я хозяйка всего его наследства и обязана следить за тем, чтобы все было в порядке, а мои арендаторы ухаживали бы за домами и за землей как положено. Отец говорил, что лучший способ убедить их соблюдать договор — самому делать то же самое. Он был для них хорошим лордом.

— А вы хорошая леди?