Читаем Чукчи. Том I полностью

Я мог бы рассказать и другие примеры такого же рода, многие из них проходили перед моими глазами. Например, игра краплеными картами. Исправник, почтенный человек, Владимир Петрович Карзин. В трезвом виде мухи не обидит, а в пьяном виде — чистейший сахар и даже часто плачет от излишка чувств. Почтеннейший Карзин в некотором роде столичная штучка. Приехал в Колымск прямо из Петербурга, где был околоточным в центральном участке. В Колымске запоем пьет, запоем играет в карты и запоем читает. Книги берет из нашей библиотеки. Все перечитал. Даже политическую экономию Милля в переводе Чернышевского. Но когда ему станет скучно, он велит призвать к себе местных торговцев и садится играть с ними в карты. Режутся в винт, или козыряют в три очка. Винт в этой полярной глуши приемлет всякий. Просто классический винт и с выкупом, с присыпкой, с пересадкой, с гвоздем и с эфиопом, и с треугольником, по тысячной, по двадцатой и даже по четвертой части копейки. Девять роберов, восемнадцать роберов, даже сорок восемь роберов, не вставая с места, пока в глазах не зарябит и дамы с королями станут казаться все на одно лицо. Играют в три стола. Исправник, помощник и две соответственные дамы составляют союз. Они подают друг другу сигналы пальцами. Высунут средний палец — это значит туз козырей, а указательный — король, а безымянный — дама.

Или вместо винта начинают с руки козырять в штосс, в банк, в три очка. И тут выступают на сцену крапленые карты. Но торговцы такие хитрые, что обыгрывают исправника его же собственными мечеными картами. Оберут его, как липку. Сначала его собственные деньги, потом и казенные деньги, вещи, обстановку, даже полицейскую шашку, запасную шинель, и всю эту добычу немедленно уносят домой и прячут в тайник, а сами уезжают в леса. На утро исправник посылает драбантов хватать этих торговцев и тащить их в полицию. Кто не успел убежать — попадает в "холодную". Тогда начинается другой поединок: на резвость и злобу со стороны исправника и на терпение со стороны обывателя.

"Отдашь — отпущу". Иные падают духом и отдают хотя бы половину. Другие упираются до самого конца. Тогда экономика побеждает политику.

Не удивительно, что действия такой администрации часто представляли самые странные формы, чтобы не сказать более. Приведу несколько примеров. В то время по всем округам, полицейским участкам и судам огромной империи рассылались поискные ведомости о разных лицах по тому или иному поводу. И вот на Колыму почта, приходившая лишь три раза в год, приносила постоянно целые груды таких полицейских запросов. Ими были переполнены все местные архивы. Таков, например, запрос военного министра об отставном подполковнике фон-Штемпель, его сводной дочери Евгении Крумонес на предмет их ходатайства о приеме вышесказанной Евгении Крумонес в институт благородных девиц. Другой запрос относительно банкира Матвея Лейбиона, поступивший из города Гааги в Голландии, и множество других. Не стану говорить о розысках бежавших преступников, в том числе и политических, бежавших из южной Сибири. Никто из таких беглецов, конечно, не забрел бы в Колымск по собственной воле. Тем не менее их фотографические карточки с подробными описаниями многими десятками и сотнями попадали на Колыму. Столь же многочисленны были циркулярные приказы о сборе добровольных пожертвований официального характера, чаще всего на сооружение памятников, — например, на памятник графу А.А. Бобринскому собрано 3 рубля 35 коп., на памятник композитору Глинке в Смоленске собрано полтора рубля с ясачных юкагиров в 1842 году, на госпиталь в Константинополе — столько-то, на добровольный флот — столько-то.

Следуют длинные таблицы местной статистики, которые из года в год составлялись в таком роде:

Ослов и муйлов…………………….. 000

Верблюдов и буйлов……………….. 000

Католиков…………………………… 000

Протестантов……………………….. 000

Посеяно ржи………………………… 000

Собрано ржи………………………… 000

Кожевенных заводов………………… 000

Салотопенных заводов………………. 000

Поденная плата мужская……………. 000

Поденная плата женская……………. 000

И так далее, на десятках страниц. Если какие-либо из этих "000" не были вовремя отправлены в Якутск, присылалось сердитое отношение с угрозой наказания по закону и даже по суду. Я собрал на Колыме целую коллекцию таких официальных отношений и отписок. Впрочем, и сам по себе, не будучи вовсе на казенной службе, я получал такие же настойчивые требования, например, циркуляр от Русского общества шелководства с предложением устроить разведение шелка в Колымском округе. В конце циркуляра было даже обещание умеренной субсидии. Каюсь, я не ответил на этот циркуляр. И в должное время, через девять месяцев, пока обернулась почта между мной и Петербургом, я получил от этого "шелкового общества" другую бумагу, с вежливым напоминанием и с вторичным предложением того же содержания.