Читаем Чёрная топь полностью

— А по-моему, — гнул свое Березин, — обстановка сейчас как раз подходящая. Народ устал от либеральной трескотни. Мы не должны недооценивать наш народ.

— Да при чем тут народ! — не выдержал Дробышев. — Мы не на митинге. Я хотел бы напомнить страдающим головокружением от успехов, что во внешнем мире мы — никто. Нас там просто сожрут.

— Меня же здесь не сожрали, — улыбнулся змеиной улыбкой Березин.

— Потому что, Володя, оттуда ты бежал сюда, — парировал Дробышев.

— Тогда я был один, — не смутился Березин. — И времена были другие. Порядок был.

— Нам пришлось бы все начинать с нуля!

— Ничего, времени у нас достаточно, — ответил Березин, и за столом послышались смешки. — И рано или поздно все равно придется. После того, как наш уважаемый Егор Михалыч напринимал столько новых членов, на одного нашего приходится всего двадцать человек. И они не могут не понимать, насколько возросли для каждого из них шансы стать донорами. И то, что мы не можем и не будем до бесконечности расширять наши ряды, они тоже понимают. Наша власть здесь всегда держалась на надежде и страхе. Но надежда тает, а страх растет. Пока еще страх парализует волю к сопротивлению, но придет время — и он обернется своей противоположностью, мужеством отчаяния. Тогда нас просто сметут. Кроме того, пока у нас еще сохраняются кое-какие связи в области, и мы должны их использовать. Когда те, с кем мы контактировали в семидесятые, окончательно сойдут со сцены, начинать будет сложнее.

— Ладно, товарищи, ладно, — примирительно поднял ладони над столом Дробышев, — сегодня мы собрались здесь не за этим. Сейчас нам надо разобраться с приезжими…

— Как только мы с ними разберемся, мы должны предпринять реальные шаги по выходу во внешний мир, — перебил Березин. — Предлагаю голосовать. Перспективный план у меня уже подготовлен.

— Больно крут ты стал, Володенька, — Дробышев с ненавистью поглядел на него.

— Всегда был, Егор Михайлович, — с улыбочкой ответил тот. — А что вы так волнуетесь? Ведь это не голосование о ваших перевыборах.

Дробышев обвел тяжелым взглядом остальных, хотя уже понимал, что чекист не решился бы на открытый демарш, не выяснив их настроений. Двое или трое предпочли не встречаться глазами с первым секретарем; были и те, что смотрели с наглым вызовом.

— Хорошо, — сдался он, — ставится на голосование вопрос о рассмотрении перспективного плана товарища Березина…

— О принятии плана, Егор Михалыч, — ласково перебил капитан. — Зачем нам разводить лишнюю волокиту? Товарищи, в основном, с планом уже знакомы. А детали доведем позже, в рабочем порядке…

— Вопрос о принятии плана товарища Березина, — бесцветным голосом согласился Дробышев. — Кто за?

Березин поднял руку первым, почти одновременно с ним — еще трое, сидевшие рядом друг с другом (включая «Шарикова»). Еще две руки поднялись с другой стороны стола. Тут, однако, возникла некоторая пауза; некоторые, уже готовые было поднять руку, замешкались под тяжелым дробышевским взглядом. Березин удивленно приподнял брови, отчего его лицо обрело вдруг комично-обиженное выражение.

И в этот момент руку медленно поднял Кузьма Емельяныч.

Дробышев, заметив это краем глаза, повернулся к нему. «И ты, Брут!» — говорил взгляд первого секретаря. Но дело было сделано. Остальные, убедившись, на чьей стороне перевес, поспешно поднимали руки.

Сергей смотрел на совершающийся на его глазах переворот и думал, что, в принципе, отсюда он мог бы их всех перестрелять. Если бы, конечно, в обойме было не три патрона. Тремя он мог бы уложить Березина, Дробышева и Зверева (если, конечно, попадет, что не факт), но остальные вряд ли дадут ему уйти. А героически жертвовать собой он не собирался.

И в этот момент, когда в полной тишине поднимались последние руки, и Дробышев уже открывал рот, чтобы обреченно задать формальный вопрос «кто против?» — часы Сергея издали короткий электронный писк, возвещая о наступлении полуночи.

— Что это? — насторожился Березин.

— Может, мыши, — ответил похожий на Шарикова. — Проклятые твари! — добавил он с ненавистью, глядя на свою правую руку, на которой не хватало двух пальцев.

— Какие, на хер, мыши, — подал голос Кузьма Емельяныч, тяжело поднимаясь с места. Голос его звучал глухо, как из могилы.

Сергей замер, ни жив, ни мертв. Все, что он мог сделать — приподняться на локтях, отстраняя лицо от решетки; если бы он попытался уползти, его бы услышали. Того же мнения был и Петька, строивший ему страшные глаза.

Зверев сделал несколько шагов в направлении вентиляционной решетки, глядя вверх. Еще двое тоже поднялись со своих мест и принялись рассматривать потолок.

— Зажгите полный свет! — велел Березин.

Кто-то шагнул в сторону, пропадая из сузившегося поля зрения Сергея, и затем ярко вспыхнула люстра. И в этом ярком свете Коржухин, наконец, отчетливо увидел их лица.