Читаем Четыре минус три полностью

Тимо был таким худеньким и хрупким, и одновременно таким неспокойным сладкоежкой. Предполагалось, что Элизабет займется Тимо. Она же занялась Хели и мной, — нами обоими как парой. И с каждым часом, проведенным нами на занятиях у Элизабет, Тимо становился спокойнее.

Я снова у Элизабет. Одна. В последний раз мы виделись на Празднике Душ. А сегодня я пришла к Элизабет, потому что мне срочно нужна ее помощь. Потому что я не могу СПОКОЙНО думать о Тимо. Мне очень больно.

Когда бы я не грезила Тимо, я всегда ощущаю его буквально затопляющую меня любовь. Она так огромна. Она слишком для меня огромна, эта любовь. Она больше того, что я в состоянии вместить. Она сносит все границы. И разрывает при этом мое сердце.

Я не заслужила такой огромной любви. Я ее не достойна. Я не была достаточно хорошей матерью. Я наделала много ошибок. Мне нужен Тимо здесь, на земле, чтобы перед ним извиниться.

«С чего это ты взяла, что не была хорошей матерью?» — спрашивает Элизабет.

«Я должна открыть тебе нечто ужасное».

Элизабет предусмотрельно вручает мне пачку бумажных носовых платков и откидывается на спинку стула, чтобы меня слушать.

«Однажды, месяца два назад, мы всей семьей ехали куда-то в машине. Тимо играл по дороге моей любимой шариковой ручкой, несмотря на то, что я строго ему запретила это делать. Ручка упала и куда-то закатилась. Ее невозможно было найти. Бедняга ужасно расстроился. Но я не захотела себя пересилить и сказать ему: «Ничего страшного. Не расстраивайся».

Потеря ручки меня ужасно огорчила, я дала ему это почувствовать в полной мере. Тимо предложил мне взамен все свои карманные деньги. Но ручка была куплена мною в Голландии. Здесь ее было не купить. Я решила по-настоящему продемонстрировать ему свое расстройство, чтобы сделать ему больно, что называется, в воспитательных целях. И предоставила Тимо самому справляться с собственным чувством беспомощности.

А теперь самое ужасное.

Незадолго до смерти Тимо я нашла эту шариковую ручку. Оказывается, ручка оставалась дома, провалившись в щель между стеной и каким-то ящиком. А шариковая ручка, потерянная некогда в машине, была, оказывается, совсем другой, не представляющей для меня интереса.

Я страшно раскаиваюсь. Как же я могла позволить себе быть настолько самонадеянной. И причинить такую боль Тимо!»

Я рыдаю в три ручья. Пропитываю слезами уже четвертый бумажный платочек. Мои страдания подобны родовым схваткам. Болезненное напряжение мускулов — гейзер слез, и так далее, по нарастающей. Конец не предвидится. Элизабет внимательно слушает, спокойная, как всегда. Но ее мягкий взгляд достаточно красноречив, шлет мне важное послание:

Все хорошо. Все, что ты говоришь, — очень важно. Я с тобой и тебя не оставлю.

Моя исповедь меня обессилила. Бумажные носовые платки закончились. Перехожу на туалетную бумагу.

«Единственный, кто может тебя простить, — ты сама».

Вот первые слова Элизабет после пятнадцатиминутной паузы. Тихие. Теплые. Конкретные.

Как могу я себя простить, лишенная возможности загладить свою вину? Ведь нельзя сказать Тимо, как же я сожалею о каждом сорвашемся несправедливом и злом когда-либо сказанном ему слове!

«Я не заслуживаю его великой любви».

«Так и есть. Ты не заслуживаешь этой великой любви».

Тишина. Мои глаза превратились в два больших вопросительных знака. От ужаса я даже забываю плакать.

Означает ли это, что мы все недостойны любви? Означает ли это, что от вины никогда невозможно освободиться?

«Нет человека, способного заслужить ту великую любовь, которую ты ощущаешь через Тимо. Любовь безусловна. Мы вовсе не должны ее заслуживать. Именно этот признак делает любовь любовью. В человеческом образе мы пришли на эту землю, чтобы совершать ошибки. Нам невозможно не совершать ошибок. Но мы можем на собственных ошибках учиться. И расти над собой.