Читаем Четыре минус три полностью

Для извинения этого недостаточно. Ты раздала вещи Хели друзьям, не спросив согласия его родственников. Ты принесла урну с прахом Хели к себе домой. Тем самым ты лишила родителей Хели возможности скорбеть о нем так, как это испокон веков принято: на могиле, на кладбище. Ты ни разу не спросила их, как они себе представляют похороны Хели. И после этого тебе по-прежнему невдомек, почему они до сих пор с тобой не разговаривают? Неужели тебя все это удивляет?

«Нет, не удивляет. Ты знаешь, что мне более чем неприятно сознавать, до какой степени я была эгоистична после смерти моей семьи».

И ты действительно ни на мгновение не принимала в расчет родственников Хели?

«Да, это так».

Как же это возможно?

«Милый голос, я и сама не знаю. Могу ли я сослаться в качестве оправдания и объяснения на свой шок и на свою душевную травму? На тот факт, что каждая мысль во мне служила единственной цели — переварить случившееся и не потерять веру в ценность собственной жизни?»

Это, разумеется, можно считать объяснением. О вине и принесении извинений мы еще с тобой поговорим. Позже.

В своем горе я цеплялась по необходимости за «здесь» и «сейчас». Равно справедливо и то, что я также цеплялась за саму себя и за каждую свою, пусть самую малую, потребность. Все для меня вертелось вокруг меня и моего выживания. Ни для чего другого в моей голове больше не находилось места.

Оглядываясь назад, я вижу себя словно балансирующей на качающемся подвесном мосту. Он перекинут над пропастью, кишащей крокодилами. Они испускают звуки, которые воспринимаются на слух как выражения одиночества, отчаяния или катастрофы.

Шаг за шаг, на ощупь, я пробираюсь вперед. Не смотрю ни направо, ни налево, не говоря уже о том, чтобы глянуть вниз. Следующий шаг — вот единственное, что имеет значение. Каждый следующий шаг. Каждый раз.

Если силы оставляют меня, я сосредотачиваю все внимание, рассматривая мох, которым поросли перекладины, на пении птиц, на ароматах свежего воздуха. Надо мной солнце. Оно дарит тепло. Я позволяю себе время от времени понежиться в его лучах. Я не трачу времени на то, чтобы лить слезы. Это слишком рискованно. Слезы туманят взгляд. А сорваться — означает верную смерть.

С невероятной предосторожностью я передвигаюсь, приставляя одну ногу к другой. Принимаюсь мурлыкать себе под нос какой-то мотив и замечаю, что мне это помогает. Пытаюсь улыбнуться. И убеждаюсь в том, что вследствие этого скорость моего передвижения увеличивается. Наконец я на другой стороне. Там меня дожидаются люди. Они радуются вместе со мной, они аплодируют, они щелкают затворами фотоаппаратов. А меня чествуют как героиню.

Вечером, у лагерного костра, ко мне подсаживается ребенок. У него волосы платиново-пшеничного цвета, он похож на Тимо и одновременно на Маленького Принца Сент-Экзюпери — разница небольшая.

«Почему ты не поздоровалась с лисой, которая шла за тобой по пятам? — желает знать ребенок. — Почему ты не бросила крошек хлеба птице, которая летела рядом с тобой и, несмотря на голод, так замечательно пела. И… почему ты не помахала мне рукой, когда я звал тебя?»

«Милое дитя, разве тебе неизвестно, как трудно балансировать на подвесном мосту?»

«Я часто хожу туда-сюда по подвесному мосту в моей деревне. Он натянут между двумя могучими деревьями. Дети очень любят на нем играть».

Ребенок смотрит на меня. Его глаза полны ожиданием.

«Мой подвесной мост был натянут над пропастью, по дну которой шныряли крокодилы».

«Как хорошо, что пропасть была достаточно глубока. Это значит, что крокодилы не могли укусить тебя за ногу. А теперь объясни, почему ты не помахала мне рукой».

«Я боялась. Вот почему».

«Когда мне страшно, я оглядываюсь вокруг, чтобы выяснить, где моя мама. Она всегда машет мне рукой. И всегда помогает. Тебе только и нужно было, что посмотреть на нас. И твой страх сразу бы уменьшился».

Я не знаю, что возразить. Предпочитаю промолчать.