Читаем Четыре королевы полностью

Гильом все-таки прожил в Англии достаточно долго, чтобы внушить племяннице понимание азов политики и пробудить в ней желание влиять на события за пределами королевства, которое стало для нее родным. По сути, Элеонора стала честолюбива и за себя, и за супруга. Она уже разобралась в недостатках Генриха, но чувствовала, что ее сильные стороны смогут их компенсировать. Пускай он нерешителен — она не такова. Пускай ему недостает проницательности, зато она видит хорошо. Она уже усвоила, что оппонентов можно усмирить, пользуясь общими интересами, а буде таковых не найдется, просто подкупить, хотя из этих двух методов она предпочитала мягкое увещевание. Подкуп обходился дорого, а Элеонора любила деньги. Она уже увидела путь к власти, но все еще считалась в Англии чужестранкой; политика дяди, хотя и успешная, подпортила ей начало царствования подозрениями. Она продвигалась вперед медленно, накапливая силы.

Затем, 16 июня 1239 года, в возрасте пятнадцати лет, Элеонора родила сына.

В Англии разразилось безудержное ликование. Королевство не могло потребовать от королевы большего, чем произвести на свет первенца — здорового сына. «По этому случаю все знатные люди королевства принесли свои поздравления, и особенно граждане Лондона, поскольку дитя родилось в Лондоне, — писал Матвей Парижский. — И они собирались целыми толпами, и плясали под звуки барабанов и тамбуринов, и ночью освещали улицы большими фонарями». Позиции Элеоноры немедленно укрепились. Она больше не была женщиной из чужих земель, обвенчанной с королем; она стала матерью наследника трона Англии.

Генрих был вне себя от счастья. Он ничего не жалел для Элеоноры или ребенка, которого назвали Эдуардом. Он тщательно осматривал все подарки, приносимые младенцу, и если подарок, по его мнению, не годился для королевского отпрыска, он требовал его заменить, дав повод одному остроумцу заметить: «Господь дал нам это дитя, а король нам его продает!»

Трения между баронами и сюзереном относительно королевы и ее родственников утихли. В июле Эдуарда окрестил в Вестминстере архиепископ Кентерберийский. На обряде присутствовали оба его дяди, Ричард Корнуэлльский и Симон де Монфор. Королевская семья теперь выступала сплоченным фронтом.

Затем в Лондон приехал Томас Савойский, новоиспеченный граф Фландрский — навестить родную племянницу и восхититься внучатым племянником. Он намеревался погостить до дня церковного очищения Элеоноры, назначенного на 9 августа; это было важное торжество, своего рода праздник материнства. Генрих пришел в восторг, увидев еще одного родича Элеоноры. Хотя прежде он никогда с Томасом не встречался, но много слышал о нем от Элеоноры и Гильома. В знак уважения к гостю он велел вычистить Лондон и вывезти отбросы; горожанам было велено принарядиться ко дню прибытия Томаса.

Новый дядюшка Генриха не разочаровал. Томас, как и Гильом, умел производить впечатление, и в своем новом высоком положении — ведь граф Фландрский был также и пэром Франции — чувствовал себя легко и свободно. Он был так же космополитичен, как Гильом, и разделял его широкие политические взгляды. Дядя Томас был очень близок к французскому двору, но это лишь повышало его во мнении племянника, потому что Генрих сильно ревновал к своему континентальному сопернику.

Граф Фландрский принес Генриху оммаж за традиционную выплату пяти сотен марок ежегодно, а потом непосредственно приступил к делу. Французская корона недавно передала Томасу, как супругу Жанны, несколько приличных, хотя и просроченных векселей, по которым следовало выплатить немедленно, причем самый большой долг, две тысячи марок, числился за Симоном де Монфором. Томас уже списался с Симоном по этому поводу, и Симон сообщил, что гарантом займа является его новый шурин Генрих. Так может, если его величество не возражает, сразу же и погасить долг?