Получил открытку, в которой ты пишешь о своей новой службе в Долна-Бане и указываешь свой адрес. Об этой Долна-Бане у меня сохранилось смутное воспоминание. Уж не то ли это живописное селеньице у подножья Великой рильской пустыни, которую мы пересекли во время школьной экскурсии, держа путь в Чамкорию? Кажется, это неподалеку от станции Костенец, в буфете которой мы впервые попробовали отраву, название которой — алкоголь. С тех пор ты стал испытывать к нему отвращение, а вот я… Впрочем, что я отнимаю у тебя время столь далекими воспоминаниями. Что делать, здесь, в Париже, один, без близких друзей, я все больше погружаюсь в меланхолическую ностальгию по нашей Болгарии, милой Зааре, людям, которые были и остаются мне дороги. Несколько слов pro domo sua — учу французский (довольно трудно, между прочим; когда-то в гимназии я только и думал, как бы провести бедного мосье Антуана Гочева — он преподавал и тебе — а сейчас кусаю себе локти за упущенное время. Я все еще не нашел себе «учительницы», с которой учеба из му́ки превратилась бы в удовольствие. Для этого нужны деньги, франки, милый Коля, а именно они —слабое место нашего брата болгарина. На десять золотых франков в месяц — столько присылает отец — особенно не разбежишься: квартира, еда или любовь — не знаешь, что прежде. Признаюсь, я все больше завидую тебе: ты нашел работу в райском уголке, твой дом полон книг, поэзии, ты знаешь наизусть Бальмонта и Брюсова, к тебе приходят в гости такие люди, как господа д-р Крыстев и Вл. Василев (не имею чести знать их лично — еще один повод для зависти!), они остаются у тебя на всю ночь, и вы разговариваете, разговариваете до рассвета о любимых поэтах, их последних стихах, а я скитаюсь, бледный и одинокий, не имея денег на книги, спрягаю в уме вспомогательные глаголы (выучу ли я их когда-нибудь), и нет у меня ни одной близкой души, не считая «ночных красавиц» с площади Мадлен, с которыми в поздние часы обмениваюсь несколькими словами для утешения. На бо́льшее у меня не хватает смелости, ибо, как тебе известно, здесь за все надо платить. С другими студентами болгарами и болгарками (их можно пересчитать по пальцам) я еще не подружился — знаешь, как я нелюдим. Иногда встречаюсь с одной полькой, молодой и красивой как Диана девушкой, которая живет в том же старом здании на улице Вожирар, только в другом подъезде. Возможно, из этих встреч и вышло бы что-нибудь, но консьержки здесь — истинные чудовища, блюстительницы морали, особенно когда тебе нечем заплатить за ее нарушение. Надеюсь на случай, когда консьержка из подъезда Баши (эту богиню зовут Барбара Урбанска) задремлет, чтобы прокрасться на второй этаж, в обитель бедной Баши, которая, по-видимому, тоже одинока. Но ты знаешь, какой я отшельник и как умею справляться с житейскими невзгодами. И зачем только я рассказываю тебе всю эту «прозу», рискуя наскучить и показаться человеком суетным. Милый Коля, еще раз завидую твоему скромному, исполненному мечтаний одиночеству в Долна-Бане, где ты погрузился в прекрасный духовный мир, мир поэзии и нравственной чистоты, которого я здесь — увы! — лишен и едва ли когда-нибудь обрету.
