Таким было мое знакомство с великим писателем. Через три дня мы с дядей сели на океанский пароход и отправились в Нью-Йорк. Там дядя нашел доктора, адрес которого ему дал Марк Твен, и он без очереди принял нас. Вы бы видели, какой у него кабинет! Целый дворец, ей богу! Кругом всевозможные аппараты, приборы. С ума сойти! Доктор был старый и очень любезный. Он внимательно осмотрел меня, ощупывая так осторожно, словно я стеклянный и он боялся меня разбить, рассматривал в лупы и микроскопы, потом посадил в какие-то аппараты, долго беседовал с дядей и заставил его подписать какую-то бумагу. Потом мы поднялись по бесконечно длинной лестнице на самый верхний этаж здания, которые там называют небоскребами (и действительно, его крыша упиралась прямо в небо), и тут меня втолкнули в какую-то тесную темную комнатку и захлопнули дверь. Через мгновение комнатка дрогнула и стремглав понеслась вниз. От страха я закричал, но это было не обычное мычание, а нечто подобное давно забытому «Ой-ой-ой, мамочка!» Несмотря на панический ужас, я все равно понял, что кричу именно эти слова.

Наконец темная комнатка остановилась, и меня почти бездыханного вызволили оттуда. Чтобы я пришел в себя, мне влепили две крепкие пощечины и — о чудо! — ко мне снова вернулся драгоценный дар слова.

Уже на пароходе, когда мы возвращались домой, дядя мне все объяснил. Когда мы с ним вошли к Марку Твену, тот возмущенно спросил обо мне, что это за бесчувственный осел, на которого он потратил весь запас юмора, а тот ни разу даже не улыбнулся. Дядя объяснил, в чем дело: «Что он осел, это верно, но ему это простительно, потому что в детстве он упал с груши и это имело такие непредвиденные последствия». Тогда Марк Твен расчувствовался до слез, дал адрес своего друга, известного нью-йоркского невропатолога, а также деньги на дорогу и на лечение.

Так, благодаря великому писателю и случайности, которая свела меня с ним, я избавился от страшного недуга и получил возможность стать впоследствии его выдающимся коллегой. Отблагодарил я его тем, что повсюду, где бы я ни был, всегда говорю о том, что он мой любимый учитель, а я его любимый ученик.

Что же касается поездки в Нью-Йорк и денег, потраченных на лечение (должен сказать, что приятель Марка Твена здорово на нас заработал), то лучше бы мы их потратили на богатом парижском базаре. Вместо того, чтобы спускаться лифтом (так называется та темная комнатка), с таким же успехом я мог бы снова залезть на грушу в нашем дворе и снова свалиться оттуда. Разумеется, если бы кто-нибудь меня неожиданно толкнул.

Вот так! Во всем должен быть свой расчет.

ВСТРЕЧА, ОПРЕДЕЛИВШАЯ СУДЬБУ

Это было накануне Балканской войны. Мне не исполнилось еще и двенадцати, когда я опустился на самое «дно» (модное тогда выражение). Убежав из дому (а жили мы в нищенском квартале Ючбунар), где мой отчим, драчун и пьяница, ежедневно избивал меня, я примкнул к шумной, пестрой и довольно-таки вульгарной, но с невероятным по нашим временам чувством духовного единства (я бы даже сказал солидарности) братии софийских «босяков». Я и в самом деле ходил босиком или в таких огромных башмаках, в каждом из которых могли уместиться две мои ноги, и превратился в настоящего Гавроша. Позднее Александр Жендов, или, как его называли, дядя Слон, в своих рисунках изображал сотни таких мальчишек. Со свойственной ему пролетарской прозорливостью за их лохмотьями он сумел разглядеть самое главное — независимость, остроумие и бойкость, с которыми они защищали свое нищенское достоинство. За какую только черную и грубую работу не заставляла меня браться нужда! Помню, что долгое время, почти два года, я продавал спички в софийских ресторанах и пивных. Старое огниво и кремень, которыми наши деды и отцы раскуривали трубки и самокрутки, уступили место новому детищу технической революции того времени — спичкам. В городке Костенец уже работала первая болгарская спичечная фабрика, открытая братьями чехами, и спички стали обязательным атрибутом элегантных господ, тех, что носили галстуки-бабочки и соломенные шляпы. Благодаря живости характера и умению остроумно отвечать на шутки господ и их кокетливых дам, я стал довольно-таки популярен среди клиентов ночных софийских увеселительных заведений. Меня знали содержатели многих ресторанов и трактиров, метрдотели, дирижеры ресторанных оркестров, кокотки и сутенеры (тогда их называли сводниками). Маленький продавец спичек — так меня называли. И поскольку я ни разу не был уличен в краже вилок, ножей и рюмок, меня не гнали, как многих моих собратьев, и разрешали свободно расхаживать между столов, даже покровительствовали мне и не мешали моей мелкой торговле, которая давала возможность заработать немного денег на хлеб, брынзу и стакан дешевого вина (дурной пример отчима оказался бессильным внушить мне отвращение к алкоголю, единственно доступному благу для босяка), к которому, должен признаться, не испытываю отвращения и сейчас, будучи в преклонных годах, когда, как говорится, нахожусь в зените своей славы.