Читаем Честь снайпера полностью

Салид всматривался в каждое мёртвое тело. Он ничего не ощущал, кроме глубокого чувства долга и ответственности перед командованием. Амбиции ничего не значили — лишь одна Истинная Вера. Маски смерти ничего не значили для него — он видел подобное тысячи раз, а за время службы в Эйнзацгруппе Д понял, что смерть успокаивает любое лицо.

Наконец, он вытащил карточку из кармана своей куртки и сверился с ней.

— Не уверен насчёт женщины, — сказал он. — Нам нужно будет отмыть их, чтобы уточнить личность. Что же о Баке — я надеялся пригвоздить его этой ночью. Была бы хорошая добыча, да ещё и принесла бы мне неделю в Берлине. Однако, если он — не один из тех, кому лицо разнесло, я его не вижу. Может быть, его вообще здесь нет.

«Неделя в Берлине» была чистейшим театром для постоянно озабоченных сербов, которые любили насиловать так же, как и убивать. Собственные же вкусы Салида были эстетскими: неделю отпуска он посвятил бы молитвенным ритуалам — роскоши, от которой его быстро отучил Восточный фронт. Молиться пять раз в день и вспоминать суровую красоту его его любимой Палестины — финиковые и оливковые рощи, выбеленные палящим солнцем песчаниковые холмы, жару, яркое солнце и нуждающихся людей.

— Разведка предсказывала, что Бак будет здесь — сказал Аков.

— Предсказание — слишком учёное слово, сержант. Они просто догадывались, как и остальные из нас. В нормальных условиях я назвал бы эту операцию самой успешной. Трупов столько, что панцергренадёры фон Бинка и за год не соберут. Но наша операция была особенной, так что я всё ещё не уверен, что мы добились цели и не знаю, что мы будем докладывать обергруппенфюреру Грёдлю.

— Капитан! — раздался крик от бежавшего к ним взволнованного человека. В руках он держал винтовку, которую и вручил Акову, а тот в свою очередь передал добычу Салиду.

Это был Мосин-Наган 91 с прицелом ПУ и сложным ремнём, цеплявшим винтовку к телу в трёх точках.

— Она была здесь, — сказал Аков. — Без сомнений…

* * *

Удача снайпера: найти пещеру, да ещё и без медведя, волка или барсука, готовых драться с ней за свою собственность.

Также удача: поток, по которому она бежала несколько миль, не оставляя следов. А когда она вышла из русла, то прошла по камням и достигла каменной тропой твёрдой почвы, снова не оставив следов.

Милли забилась в пещеру и теперь смотрела, как восходящее солнце пробивается сквозь карпатский лес. Вокруг была тишина. Природа была роскошной, имей вы время для того, чтобы подмечать такие вещи: строго вертикальные прямые семидесятифутовые светлые стволы сосен, их строго горизонтальные могучие ветви — полная гармония зелёного и коричневого, покрывавшая уходящую вдаль землю, укутанную в такой же зелёный подлесок, освещённый косыми лучами солнца, проникающими сквозь сосновые кроны. В воздухе был разлит сладкий аромат сосен. Картина была настолько безмятежной, что Милли пришлось вырвать себя из неё, напомнив себе о том, что тех мира и безопасности, что сулил лес, на самом деле определённо нет.

Немцы за ней не шли, хоть видимость с её позиции и была ограничена. Партизаны её также не искали. У неё не было ни винтовки, ни карты, ни понятия, где она находится. Всё случилось так быстро, как обычно бывает в современном мире: сейчас ты в одной вселенной, на краю сна, в котором тебе снятся твои любимые, а в следующий миг ты уже в другой вселенной, в которой все и каждый пытаются убить тебя со всей возможной жестокостью.

Каждая её часть нещадно чесалась. Чем дольше она лежала, тем больше сигналов боли приходило со всего тела, понимающего, что теперь не нужно работать со всей возможной эффективностью и настала пора покоя, в которую полагается заявить о своём дискомфорте. Ей приходилось падать, ушибаться и обдирать колени. Сосновые иголки искололи её лицо и руки, поскольку она продиралась сквозь заросли, раздвигая ветви. Судя по всему, она ещё и потянула мышцу вдоль ребра на одном боку, и растяжение настойчиво заявляло о себе. Была ещё и меньшая проблема в виде подвёрнутой лодыжки, сейчас отекшей и обещающей на следующий день не на шутку разболеться. Сотня порезов, ударов, ссадин, царапин и уколов требовали внимания, а кроме того, она была отчаянно голодна. Чем доведётся питаться?

Жить в лесу ей не приходилось — она была городской девчонкой. Её жизнь до войны протекала в кинотеатрах и кофейнях Петербурга (как и многие другие питерцы из старых питерских фамилий, она не могла заставить себя звать город Ленинградом). Белый город, прекрасный в своём бледном северном свете, с роскошными соборами и дворцами, изобилием водных каналов и мостов — город Достоевского, литературы, самый европейский город России. Ничто в нём не приготовило её к происходящему сейчас.

Она понимала, что нужен какой-то план. Её отец, мудрый и волевой, уже это понял, и сейчас она слышала его голос: жди ещё одну ночь в пещере, а завтра в полдень спускайся вниз. Повезёт тебе или нет? Встретишь ли крестьян, которые тебе помогут либо немцев, которые тебя убьют? Но нельзя просто лежать здесь и ждать смерти.