Читаем Честь и долг полностью

По Невскому штабной мотор быстро домчал его к Знаменской улице. Знакомый подъезд с козырьком черного чугунного литья, два чугунных грифона по краям, хвосты которых незаметно переходили в водосточные трубы. Тамбур из черного дерева с квадратиками хрустального стекла наверху. Слишком медленно идущий лифт, четвертый этаж, квартира под номером одиннадцать, глухой звук электрического звонка в недрах квартиры. Наконец — щелканье засовов и замков — горничная Агаша с радостным вскриком: "Барин!" — тихо отступает, пропуская его в дом.

Быстрый топот каблучков, и милое, родное существо, его жена, обнимает, целует его, помогает расстегивать тяжелую шинель.

— Почему не дал телеграмму?! Я бы непременно встретила на вокзале…

— Радость моя! — оправдывался Алексей неловко. — Таковы обстоятельства, что я не имел возможности…

Алексей, разумеется, не стал открывать Насте подлинной причины; он не был до конца уверен, что противник или противники не предпримут каких-либо действий против него, в том числе и вооруженных. Соколов не хотел подвергать опасности свою любимую.

С охами и ахами показалась в коридоре тетушка Мария Алексеевна. За те несколько месяцев, что Алексей не видел ее, тетушка сильно постарела, голова покрылась серебром.

Раздевшись, Алексей окинул быстрым взглядом замки на двери, удостоверился в их крепости и надежности и вместе с Настей, которая молча прижалась к нему, прошел в комнаты. Все здесь было и знакомо, и незнакомо. Появилась новая мебель, скромная и удобная, новые шторы на окнах, выходящих на Знаменскую. На стенах — тарелки с цветочным узором.

Соколов сел на диван, Настя прильнула к нему и замерла, словно слушала музыку внутри его.

Тетушка хлопотала подле стола, накрывая его праздничной скатертью, украшая новым строгим и элегантным сервизом.

За разговорами о житье-бытье, о Минске, о трудностях в Петрограде Алексея не оставляло острое желание поскорее избавиться от расписки Маркова — положить документ в свой личный сейф, который был оставлен за ним в австро-венгерском делопроизводстве Главного управления Генерального штаба. Он понимал существование реальной опасности для своих близких. Если Марков решится на поиски своей расписки, они могли привести его людей в квартиру Соколова. Надо все сделать так, чтобы Марков или его друзья узнали о месте пребывания документа.

Сейф находился под денным и нощным присмотром внутренней охраны. В нем по-прежнему хранились личные бумаги Соколова, связанные с его друзьями в дунайской монархии.

Когда Настя за десертом сказала, что собиралась сегодня вечером навестить своих родителей, но теперь она останется дома с ним, чтобы Алексей мог спокойно отдохнуть, он, наоборот, предложил отправиться сейчас же, но по дороге заехать на минуточку в Генштаб. А чтобы Настя не мерзла на улице в извозчичьих санках, Алексей предложил завезти ее в «Кафе-де-Пари», где она сможет набрать разных пирожных и конфет родителям. Так и решили.

Алексей завез Настю в кафе, и лихач помчал его по Морской улице к арке Генерального штаба. В самом здании ему не пришлось долго придумывать ситуацию, чтобы его увидел Марков. Он буквально столкнулся с ним нос к носу на площадке мраморной лестницы у бюста Петра I. Будто мальчишка, показывающий фигу своему сопернику, генерал показал Маркову слишком хорошо тому знакомый томик Пушкина. Он не стал разъяснять смысл своего жеста. По растерянно-злобному виду Маркова, его пристальному взгляду на книгу он понял, что поступил правильно. Похоже, полковник действительно намечал изъятие своей расписки и был неприятно удивлен, увидев Соколова. Марков понял, что если с Соколовым что-то случится, то любое расследование в первую очередь вскроет личный сейф генерала.

Алексей поднялся наверх, наскоро поздоровался со старыми сослуживцами, пригласил полковника Сухопарова с женой на завтрашний вечер к самовару. Через пять минут лихач мчал его мимо помпезного нового здания Азово-Донского банка к гостинице «Франция», где на первом этаже сверкали электрическими огнями витрины «Кафе-де-Пари». Настя уже поджидала его на улице, нагруженная свертками и сверточками. Он усадил ее в санки, закрыл полстью ее ноги, и лихач помчал их по Большой Морской, круто развернувшись у гостиницы.

Пронеслись мимо «Астории», Исаакия, мимо памятника Петру, поднявшему на дыбы своего коня — Россию, завернули за угол Сената и по набережной помчались к Николаевскому мосту. По военному времени фонари и в центре светили тускло, а на Васильевском острове их сияние превратилось в слабый холодный огонь светлячков. Темный январь рано опустил занавес ночи на российскую столицу, и она, словно скорбя о павших миллионах подданных империи, превратила свои огни в мерцающие лампады. Лишь в немногих, явно богатых домах весело горел электрический свет.

Восемнадцатая линия была вообще темна, словно прифронтовая деревня. Редкие прохожие балансировали среди сугробов, поскольку дворников на окраине было меньше, чем в центре, да и работали они много хуже, чем в районах богачей.