Читаем Честь и долг полностью

На этот раз в роли выстукивающего исходящие дятла выступал Данилов, а генерал-квартирмейстер, ответственный в том числе и за внутреннюю безопасность в армии, пищал скрипучим колесом приходящие, чтобы генерал Рузский немедленно разбудил государя и передал ему требования Родзянки об отречении. Данилов ответил, что Рузский пошел спать. Лукомский, видимо, очень спешил с исполнением желаний начальника штаба верховного главнокомандующего, многих господ генералов в Ставке. Он пропиликал:

"Генерал Алексеев убедительно просит безотлагательно это сделать, так как важна каждая минута и всякие этикеты должны быть отброшены. Добавлю от себя, что выбора нет и отречение должно состояться!"

Неглупый Данилов понял, что в Ставке мнение уже полностью сформировалось и ждут теперь только акта отречения. В Могилеве хотели бы получить его поскорее и безболезненнее. Но здесь, в Пскове, приходилось бороться с упрямством царя, не желавшего идти на малейшие уступки.

"Утро вечера мудренее!" — решил Данилов. Он не стал будить прилегшего в шесть утра главкосева и сам отправился соснуть хотя бы часок. Мартовский рассвет только слегка подсветил небо на востоке.

Николай в эту ночь почти не спал. С пяти утра он поднялся, оделся и в углу своей спальни, увешанном иконами, в неверном свете лампад, истово молился. Он вознес богу все молитвы, которые подходили к случаю, глаза его покраснели от слез. Но господь не вразумил его никакой мыслью.

Бледный, с красными веками, стыдясь выйти в салон, он съел в одиночестве первый завтрак.

В половине десятого по платформе прошел, одетый в шинель и галоши, истомившийся Рузский. В свете дня его лицо было бледно, нос как будто заострился. Генерал за последние сутки сгорбился и словно стал меньше ростом. За ним следовал его адъютант граф Шереметьев с портфелем.

В зеленый салон-кабинет, где царь по-прежнему хотел принимать обычный утренний доклад, Рузский вошел один, оставив адъютанта в свитском вагоне. Однако свой портфель, который бережно нес адъютант, он забрал с собой.

— С чем это он пришел? — поинтересовался Воейков у Шереметьева, но адъютант помалкивал.

— Это касается положения на фронте? — допытывался дворцовый комендант. В ответ — молчание. Адъютант хорошо знал свое дело.

Рузский почти не ожидал выхода царя. Николай появился через несколько секунд, словно он стоял за дверью и соблюдал лишь церемониальную паузу. Может быть, так и было.

Рузский встал по стойке «смирно». Царь пригласил его сесть. Сам сел за маленький столик. Рука его заметно дрожала, хотя внешне он был почти спокоен.

— Что нового? — спросил Николай. Вместо ответа Рузский протянул вынутую из портфеля копию переговоров с Родзянкой нынешней ночью и только что полученную телеграмму генерала Сахарова с румынского фронта.

— Читайте сами вслух, — пожелал Николай. — Я не люблю эти буквы на лентах, приклеенные к листу…

Рузский зачитал слово в слово все то, о чем говорил ночью с Родзянкой. Николай старательно делал вид, что это его не взволновало.

— А что ответил на это Алексеев? — спросил.

Рузский в ответ зачитал циркулярную телеграмму начальника штаба командующим фронтами:

"Наступила одна из страшнейших революций… Войну можно продолжать лишь при исполнении предъявленных требований относительно отречения от престола в пользу сына при регентстве Михаила Александровича…"

Призыв "нашего доброго "косоглазого друга" поразил Николая в самое сердце. Он сделался бел как полотно. Главковерх обратил внимание на то, как искусно готовит его начальник штаба генералов к принятию определенного решения своей постановкой вопроса. Красные веки царя набухли сильнее, но слезу не пролили.

"Если вы разделяете этот взгляд, — читал дальше Рузский, — то не благоволите ли телеграфировать свою верноподданническую просьбу его величеству через главкосева, известив меня…"

"И этот человек осмелился писать «верноподданническую» просьбу! негодовал в душе Николай, но внешне оставался так же невозмутим. — Господи, — думал царь, — а ведь он давал присягу бороться и с врагом внутренним! А сам оказался именно таким врагом! Сговорился с Гучковым! Не случайно Аликс предупреждала меня от их сговора… Как она была права! Господи, что же делать, если человек, в руках которого теперь моя армия, сам подстрекает ее самых высоких начальников против меня?!" Отчаяние стало подниматься в груди Николая, но он крепился, стараясь ни единым жестом не выдать обуревавших его чувств.