Читаем Честь и долг полностью

— Толпы рабочих, солдат и студентов арестовывают министров. Их сажают под арест в Министерский павильон. Я распорядился, чтобы караул никого к ним не допускал — нельзя исключить самосуда толпы, а Дума не проливает крови! последние слова он опять выкрикнул, словно обращался к толпе. Очевидно, они ему очень нравились.

— Сбежали… — продолжал бубнить Родзянко. — Председателя Совета министров неизвестно где искать… Кончено!

— Если кончено, так и берите власть, — уже настойчиво и зло стал давить на него Шульгин. — Учтите, что может быть два выхода: все обойдется, государь назначит новое правительство, так мы ему и сдадим власть… А не обойдется, если мы власть не подберем — ее подберут другие, те, которые уже выбрали каких-то мерзавцев на заводах под названием Совет! Берите наконец, черт их возьми! Ведь у нас нет сейчас здесь пулеметов, чтобы разделаться с взбунтовавшимся гарнизоном и этими мерзавцами рабочими, со всяким революционным сбродом!

— Вы правы, Василий Витальевич, вы правы! — твердил в расстройстве чувств Родзянко. — Но как опереться на все эти выражения симпатий к Думе? Они трогательны, но как на них опереться? Ведь чья-то враждебная рука — я вижу большевиков — отнюдь не желает укреплять власть Думы!

Шульгин пощипал свои тонкие усики, его руки дрожали от возбуждения и ненависти к черни. Он так же, как и все члены Думы, утверждая себя, уже много раз выходил в Екатерининский зал. Полуциркульный, в Ротонду, в Белый зал — туда, где беспрестанно сменялись ораторы, говорившие о свободе, о долге перед народом, о победе над германцами. Он тоже говорил — долго, витиевато. Его слушали, как и всех, — внимательно, аплодировали и кричали "ура!". Его коробило, но надо было снова и снова повиноваться людям, заглядывавшим в кабинет Родзянки и требовавшим ораторов… Теперь, к ночи, волна несколько спала. Во дворце остались лишь бездомные солдаты, устроившиеся везде, где можно прилечь, расставив пулеметы, которых так не хватало Шульгину, составив ружья в козлы, словно в казарме. Кое-где в комнатах еще кипели речи. А поздним вечером кто-то пришел и сообщил, что одну из комнат бюджетной комиссии занял исполнительный комитет какого-то Совета рабочих депутатов. Похоже на то, что власть стала ускользать из рук господ членов Временного комитета…

Многие думцы расположились на ночлег в полукруглой комнате за кабинетом Родзянки, в так называемом "кабинете Волконского". Никто из них не мог уснуть. Ведь рушился их мир.

Шульгин был весь как обнаженный нерв.

"До какой степени кошмара уже дошла Россия?! — бродили в его затуманенном мозгу страшные мысли. — Что с армией? Как она воспримет происходящее? Примет или не примет власть Временного комитета Государственной думы? Ведь нужен прочный центр власти… Не то настанет небывалая анархия, которая сметет с лица земли матушку-Русь! Но главное это армия! Если развал достигнет и армии — это полная катастрофа… Сегодня пока звучит "Государственная дума"! Они идут сегодня сюда! Но придут ли завтра? Если они поймут, что Временный комитет Государственной думы — это чистейшая фикция, фокус, — они будут решать сами вопрос о государе. Да, это важно… У него нет больше верноподданных — одни мятежники! Распутин выбил всех его друзей, всех верноподданных! И мы, мы сами виноваты, что раздували фигуру этого грязного мужика! А теперь надо спасать царя, монархию надо спасать, царствующий дом Романовых! Но как? Ведь можно их разогнать пулеметами, расстрелять картечью из пушек, или… если это уже невозможно… ценой отречения Николая Александровича спасти ему жизнь и спасти монархию… хотя бы конституционную… Значит, прав Прогрессивный блок и та группа, кто прочили на престол Михаила Александровича? Ведь этот проклятый сброд, оккупировавший Таврический, скоро начнет убивать… Говорил же Пуришкевичу, чтобы не убивали Распутина! Вот бы и выдали его сейчас толпе, как когда-то нелюбимых бояр с Красного крыльца Кремля… Надо спасти, что можно еще спасти… Николай Первый повесил пять декабристов и остановил бунт. Если Николай Второй перевешает пятьдесят тысяч февралистов ради подавления нового бунта, то слава ему и почтение!.."

От мыслей Шульгину делалось горько, словно от хины.

"Но если не удастся, не найдется ни полков, ни генералов? Кто тогда сможет остановить падение в пропасть анархии? Родзянко? Он, пожалуй, пошел бы в премьеры, но в премьеры его не пропустят! Гучков? Милюков? Какие из них премьеры — так, болтуны на трибуне. Керенский? Ведь он актер, но по зыбкой трясине умело танцует… И приказы уже отдает на все стороны, да и слушаются его… А почему? Может быть, за ним кто-то стоит? Какая сила и сила ли? Или люди? Коновалов, например, Некрасов и другие?

Неужели с утра возобновится весь этот жуткий кошмар? Пулеметы, пулеметы надо против них!.."