Читаем Честь и долг полностью

И хотя через радостный шум и гам почти не было слышно ораторов, Настя все же поняла, что на импровизированной трибуне — ни одного большевика. Трибуну захватили меньшевики.

В то время как большевики, в том числе и освобожденные из тюрем, немедленно включились в вооруженную борьбу с защитниками царизма, Гвоздев, тоже освобожденный только что из «Крестов», и его коллеги-меньшевики из Рабочей группы Военно-промышленного комитета спешили не в бой, а устремились завоевать массы на свою сторону, повести их за собой. Убаюканная ультрареволюционными словами Кузьмы Гвоздева, Настя упустила момент, когда ее товарищи поспешили «снимать» Московский полк. Она осталась стоять в толпе рабочих и солдат, восхищенно внимавших этому скуластому, с маленькими горящими глазками и тоненькими усиками, невысокому лидеру «оборонцев», успевшему уже сменить тюремное одеяние на тужурку.

Кузьма Гвоздев благодарил за освобождение, кладя поклоны налево и направо. Это очень импонировало толпе, как и его речи о проклятых царских палачах, германском хищнике, который вот-вот сломает народ русский. Гвоздев овладел вниманием рабочей и солдатской массы, кипевшей страстью к свободе, и призвал народ объединиться с Государственной думой, которая всегда отстаивала народную свободу.

Выступали и другие меньшевики. Каждый из них был на словах самым последовательным борцом за народные права, призывая поддерживать Гвоздева и депутатов Думы, которые-де только то и делают, что пекутся о народном благе. Завороженная словами «оборонцев», взвинченная своим успехом, толпа отправилась по набережной, а кое-кто и напрямик — по льду Невы на другую сторону, где за башней водокачки угадывались очертания купола Таврического дворца.

Настя отправилась вместе с народом по набережной к мосту Александра Второго, по Литейному и Шпалерной. Первые ряды тридцатитысячной колонны самые быстрые ходоки, — уже подошли к Таврическому дворцу, резиденции Государственной думы. Здесь на заснеженном дворе стояли сотни тех, кто перешел Неву кратчайшим путем.

Окна дворца были полутемны, за ними не видно никакого движения. Любопытные швейцары выглядывали из дверей. Возле входов стояли солдатские караулы с примкнутыми штыками. Под натиском толпы они отодвигались все ближе и ближе к дверям — в первых рядах наступающих — тоже солдаты, тоже вооружены. Их лица полны решимости «спасти» избранников народа, увидеть их благородные седины, которые так трогательно описал Кузьма Гвоздев.

Из подъезда левого флигеля вдруг выбежали солдаты с винтовками на подкрепление караулу. Толпа приостановилась. Но задние напирали на передних, вся площадь перед Думой и вся Шпалерная были до отказа заполнены серой массой шинелей и черно-коричневыми вкраплениями гражданских одежд. Караул мог быть с минуты на минуту смят и растерзан.

Отворилась одна створка высоких дверей с хрустальными стеклами, и на крыльцо под шестиколонным портиком выскочил среднего роста худощавый человек. Его глаза горели сумасшедшим блеском, полные губы кривились, и весь он источал предельное напряжение. Его вид, а особенно беспорядочно размахивавшие руки заставили возбужденную толпу остановиться.

— Граждане солдаты! — простер он руку вперед. — Великая честь выпадает вам, революционному войску, — охранять Государственную думу!.. Объявляю вас первым революционным караулом!

Толпа исторгла радостный вопль, старый караул буквально растворился в потоке серых шинелей, ринувшемся к двери. Посыпалось богемское стекло, и в секунду сотни солдат оказались в вестибюле. Непрерывный черно-серый вязкий человеческий поток вливался и затоплял, словно наводнение, помещения Таврического дворца. Коридоры, круглый зал — Ротонду с четырьмя белыми кафельными печами, Екатерининский с лесом прекрасных колонн и семью электрическими позолоченными люстрами, Белый зал заседаний, коридоры хоров, подступы к буфету, Министерский павильон…

У комнаты номер одиннадцать Настя лицом к лицу столкнулась со стройным, невысокого роста, но словно выточенным из слоновой кости человеком, на лице которого красовались тонкие усики. По газетным портретам она узнала депутата-монархиста Шульгина. Весь его облик выражал крайнее отвращение к случившемуся. Он с презрением взирал на народ, а губы шептали:

— Пулеметов! Пулеметов!..

Настя едва могла передвигаться в густейшей толпе. Большая и тяжелая сумка мешала ей, но бросить ее было жалко — а вдруг помощь сестры милосердия еще понадобится…