— Улита едет, когда-то будет! — не поддался Гурко, но несколько помягчал и постепенно стал успокаиваться. Этого-то и надо было Петру Львовичу. Полковник понял, что назначенную Василию Иосифовичу первую часть роли тот сыграет, а что касается второй ее части и других ролей заговора против Соколова — придется поработать дополнительно.

Полковник поднялся, щелкнул каблуками, желая откланяться. Он демонстративно положил синий конверт на стол перед Гурко.

— Когда? — брезгливо махнул генерал рукой на пакет.

— Чем скорее, тем лучше… — склонил голову Ассанович.

25. Цюрих, 9(22) января 1917 года

Владимир Ильич всегда легко сбегал и поднимался по узкой, крутой, с винтовыми поворотами темной лестнице дома на Шпигельгассе. Здесь, в квартире сапожного мастера Каммерера, семья Ульяновых снимала комнату. Всегда легко, но не сегодня, когда исполнялась годовщина расстрела Николаем Кровавым демонстрации в 1905 году, ставшей началом первой русской революции. Горечь от гибели рабочих и их семей, шедших на милость к батюшке царю, крестьян, восставших против помещиков, утраты сотен боевых товарищей-революционеров все это печалью теснило грудь, требовало выхода в энергичном действии. Хорошо, что сегодня предстояло такое реальное действие: швейцарские молодые сторонники Циммервальдской левой во главе с боевым руководителем «Союза молодежи» Вилли Мюнценбергом пригласили Владимира Ульянова выступить на митинге молодежи в Народном доме.

В Цюрихе много молодежи — и не только швейцарцев. В здешний немецкоговорящий университет и политехникум поступили многие десятки молодых людей из Австрии и Германии, спасавшиеся от мобилизации на войну. Среди них были и революционные элементы, чуждые социал-шовинизму… Им полезно узнать правду о войне и революции. Первой русской революции… Много в Цюрихе молодых иностранных рабочих, уже долго живших и трудившихся в Швейцарии, обогащающих швейцарскую буржуазию, и без того наживавшуюся на военных поставках обеим воюющим сторонам… Их души также хорошо бы затронуть.

Через низкую дверь со стеклом — в переулок, спускающийся с горки к центру. Здесь, в некоторых уголках Шпигельгассе, над прохожим нависают вторые и третьи этажи старых каменных домов, дающих кров людям чуть ли не с XVI века… А вот и улица пошире, торговая, многолюдная. Многоязычна речь прохожих — немецкая, французская, итальянская…

Услышав многоголосие и многоязычие торговой улицы Цюриха, Владимир Ильич улыбнулся. Он вспомнил собственную квартиру. Поистине интернациональное собрание у плиты: в двух комнатах хозяева швейцарцы, в одной — жена немецкого солдата-булочника с детьми, в другой — какой-то итальянец, в третьей — австрийские актеры, в четвертой — мы, россияне. Но никаким шовинизмом даже и не пахло. Разве станешь менять комнату на лучшую, хотя она и тесная, неудобная, темная, а ее окна смотрят во двор, где смердит целый день колбасная фабричонка… Впустить свежего воздуха можно лишь поздней ночью!..

«Да, надо, пожалуй, пораньше, до открытия библиотеки, выходить вентилировать легкие на набережную вместе с Надей — очень хорошо думается, да и обсудить можно новые идеи, возникшие перед сном…»

Вот и Народный дом — массивное, длинное, светло-желтое здание с башней, похожей на замковую. Скаты крыши краснеют излюбленной в Цюрихе черепицей. Редкий ряд деревьев на тротуаре простирает свои ветви до третьего этажа. Этот дом — собственность Швейцарской социал-демократической партии. «Когда еще у нашей партии будут свои дома — такие же добротные, вместительные, с обширными залами?» — думалось иногда Ильичу при посещении столь капитальной штаб-квартиры швейцарских товарищей.

Оживленно сегодня у главного подъезда, выходящего на площадь Гельвеция. Молодые люди собираются на митинг, посвященный первой русской революции. Ульяновых уже ждут верный друг русских эмигрантов, секретарь Швейцарской социал-демократической партии Фриц Платтен и Вилли Мюнценберг, вожак молодежи, Бронский из большевистской секции и ее секретарь Михаил Михайлович Харитонов с Раисой Борисовной…

Стремительной походкой, наэлектризованный предвкушением боевого политического митинга, доклада о революции, Ильич входит в зал. Гул голосов стихает, и улыбки, приветственные возгласы молодых швейцарцев, эмигрантов, студентов, рабочих обращены к Ульянову. Крупская садится в зале рядом с Раисой — ей оставлено место в первом ряду.

Вилли Мюнценберг, рослый стройный блондин, отмеченный божьей печатью лидерства на лице, подождал, пока усядутся молодые люди, вошедшие в зал сразу после Ильича, и представил докладчика: