Читаем Черные сны полностью

Посреди комнаты на боку лежала инвалидная коляска, выставив верх шпильку оси. Рядом отломанное колесо. Егор присел на корточки, осмотрел ступицу. Поднял колесо и насадил на жирную и черную от смазки ось. Для удобства оси располагались под углом, так, чтобы колеса немного сходились кверху и с первого взгляда можно подумать, что они согнулись под весом. Присмотревшись, Егор заметил нитки, намотанные на резьбу оси. Он усмехнулся. Его улыбку вызвали жалкие потуги старика закрепить колесо. Быстро окинул комнату взглядом. Возле шкафа гора сваленных в кучу книг и журналов. Незастеленная низкая кровать, с серым мятым бельем, вдавленной серой подушкой, красный ромб стеганного одеяла в пододеяльнике, стол низкий, под кресло-каталку, старые в полоску выгоревшие обои, серо-желтые занавески, паутина в углах, везде пыль толстым слоем. На стене в рамке над столом черно-белая фотография на ней группа улыбающихся людей в старомодных одеждах, а за их спинами громоздкое здание с колоннами, напоминало театр. Егор собрался уходить, когда взгляд зацепился за что-то блеснувшее из-под кровати. Он наклонился и посмотрел. Там стояла квадратная клетка с железными прутьями и ручкой для переноски. Что-то смутное, связанное с клеткой шевельнулось в груди. «Слишком часто они мне попадаются в последнее время».

Он вернулся на кухню. Судя по остаткам водки в бутылке, Хазин Егора не дожидался. Он веселенький раскис на стуле.

– Где гайку-то потерял? – спросил Егор.

– Дык, плутовка схавалась где-то, – сипло хихикнул Хазин и налил себе еще, – упорхнула птаха, покатилась по селам и весям. Ты случайно не птицелов, или птицеед? – он снова пьяно хихикнул. – Смастырить сможешь? Марку дам. – Он вытянул шею, немного повернул голову направо и посмотрел в упор на Егора, словно спрашивал, как тебе такое?

– Какую марку?

– Бесценную, – расширив глаза прошептал Хазин, – самую, что ни на есть дорогую. Одну.

– А что за марка? – заинтересовался Егор, в его голове сразу всплыл курс валют в утренних новостях.

– Марка восемьдесят седьмого года П.П. Постышева с ошибкой даты смерти.

– И зачем она мне? Писем я не пишу.

– Глупый человек, это уникальная марка, за нее можешь сторговать пятьсот рубликов, а то и тысячу.

– И кто у меня ее купит? – Егор криво усмехнулся. Марка какого-то Постышева его ни сколько не интересовала.

– А твой инфернальный соотчич поумнее будет, – задумчиво произнес Модест Петрович.

– Кто?

– Не важно. В иной раз появишься детальку за мой счет прикупи и себе табачку. Вот как сегодня, только поболе, скажем, две пачки. Идет? – на столе у стены лежал чек, который Хазин выудил из пакета пока Егор осматривал каталку.

– Да я ее сейчас найду, – устыженный Егор заволновался, – ведь не могла гайка дальше квартиры укатиться.

– А вдруг и могла. Я ужо искал. Разыскивал пропажу. Переискал во всех углах. Сыскал гнездо. Сыскивай на виноватом. Доискать пропажи. Собака ищется, ищет зубами у себя, на себе. Чего не поищешь, того не сыщешь. Хазин вертел головой словно спорил сам с собой, затем коротко хихикнул, – Ergo bibamus, – схватил рюмку, отвернулся, голова запрокинулась: глотки, замирание, блаженный выдох.

– Не обращай внимания, голубчик, это я куражусь. Наливай себе, – и хитро посмотрел на Егора.

– Нет, спасибо, – но в голове напротив гайки Егор поставил галочку и знак равно к «кэмэлу».

– А клетка тебе зачем?

– Трансцендентально или буквально?

– Модест, – Егор пристально посмотрел на старика, – я имел в виду ту клетку, которая стоит у тебя под кроватью. Такая большая, такая квадратная, – он показал руками.

– Тесло транспортирую. Видишь ли, юноша, – слова у Модеста расползались, язык цеплялся за зубы, – порой мне с моим четвероногим другом Felis silvestris catus* (кошка домашняя) приходится выбираться из конуры по разного рода нуждам и тогда это нехитрое приспособление может прийтись как нельзя к стати

– И давно она у тебя?

– С начала фрюктидора, ваш накурник всучил. В меценаты меня целил. Сказал жертвенная сигма за нелегкий ручной труд осядет в фонде дома давнопрошлых. Взял аггел ваш триста пятьдесят кровных и фр-р-р, только серный привкус остался.

– Ты по человечески можешь? Паршин тебе ее продал? Что за дом давнопрошлых?

Хазин хихикнул, – престарелых дом – до смертинки – три пердинки. – Довольный собой с легкой улыбкой на губах он наклонил бутылку и наполнил рюмку. – Хотя, голубчик, если абстрагироваться от точных понятий…

– Хватит умничать, Модест, чек подпиши и избавь меня от своего пьяного трепа, – обозленный Егор, вытащил из внутреннего кармана ручку и протянул Хазину.

– Ручка – это перо, перо – это птица…

– Достал, Модест, подписывай, не то гайку не получишь.

Старик быстро поставил росчерк на кассовой ленте, – пожалуйста, любезнейший.

– Так, а сейчас, вот я уйду, как передвигаться будешь?

– Зачем мне передвигаться? Я уже на месте.

– У тебя проволока, какая, пассатижи есть?