Ради похода в кино я был готов даже на фильм, который заставит плакать или застрелиться, с парами, которые смотрят друг на друга, как на смертельных врагов, на пустынных пляжах. Или, что еще хуже, мюзикл. Это говорит о том, насколько я ее люблю. Но мы не в Париже, здесь всего один кинозал, и на этой неделе идет «Большая прогулка»[45]. Все его уже видели не один раз по телевизору, но каждый год его крутят снова независимо от погоды, потому что уверены, что зал будет полный. Наши места оказались последними. В первом ряду. Ретроспектива итальянского кино – это, конечно, красиво, но люди хотят Луи де Фюнеса.

Кроме Соланж. Из всего зала она, вероятно, единственная, кто никогда не хотел смотреть этот фильм, и единственная, кто не смеется. Ни разу. Даже когда он передает свои башмаки Бурвилю, который носит на три размера больше. Или когда он свистит в сауне, а парень смотрит на него косо. Я ржу, хоть и знаю этот фильм наизусть, и мне некомфортно, потому что я чувствую себя глупо, смеясь один. Я вытираю свои слезы, перестаю хихикать и шепчу на ухо Соланж, которая посмотрела на часы уже в третий раз.

– Тебе скучно?

– Нормально.

На ее языке это значит «да».

– Ты хочешь уйти?

– Нет, нет.

– Я его уже видел, знаешь ли.

Она уже не слушает меня. Ее пальцы играют на подлокотнике, взгляд скользит по изображениям, и я чувствую, как она мысленно уходит куда-то в другое место. Далеко от фильма, далеко от меня, далеко от нас. Я никогда не смогу к этому привыкнуть.

– Ладно. Скажешь мне, если надоест.

Шлем Бурвиля слишком маленький, в зале раздается смех, и мне немного трудно вновь погрузиться в фильм. Я жалею. Думаю о том, что я мог бы найти что-то другое, повести ее в цирк, выбрать другой день. Я боюсь, что испортил вечер своей «Большой прогулкой». Мне кажется, что это моя вина, что мы никогда не уезжали отсюда, что она могла бы быть счастливее в Париже, что нам, возможно, стоило бы рискнуть, хотя бы чтобы пойти на этот чертов мюзикл в вечер нашей годовщины.

Я уверен, что она именно об этом думает.

В момент, когда немецкий офицер начинает кричать, она поворачивается ко мне.

– Бебер.

Странная разновидность тревоги хватает меня за горло, я не знаю почему, словно она собирается объявить мне здесь, посередине фильма, что между нами все кончено. Я считаю секунды. Три. Два. Один.

– Мне нужно найти своего отца.

Возможно, виной музыка, актеры, которые кричат, и зал, который ржет во весь голос, но мне потребовалось целых пять секунд, чтобы понять, что она только что сказала.

– Что?

– Мой отец. Я хочу узнать, кто он.

– Мы разве не знаем, кто он?

– Мы ничего не знаем. Я хочу встретить его, поговорить с ним.

Ее отец. Ее отец-фриц. Которого как ветром сдуло во время Освобождения, который сбежал, оставив беременную женщину. Этот отец. Она часто вытаскивает разные желания, прихоти, планы неожиданно, как кроликов из своей шляпы, но это перекрывает их всех.

– И… это пришло тебе в голову просто так, во время просмотра «Большой прогулки»?

Это заставляет ее улыбнуться. Что забавно, потому что сам Луи де Фюнес пытался все для этого сделать, но не справился.

– Мне надоело быть дочерью без отца.

23

Карлсруэ. Я даже не знаю, как это произносится. Но знаю: чтобы жить здесь, нужно действительно сильно этого хотеть. Серо, печально, старо. И полно военных. Французы, англичане, американцы, все в форме, со стрижкой под ноль и сигаретой в зубах – их так много, будто ты в казарме. Наверное, кому-то стоило сказать им, что война закончилась тридцать пять лет назад. И идет дождь. Тонкий, но обманчивый дождь, который не прекращался с тех пор, как мы вышли из поезда.

Тем не менее я хорошо справился. В моем кармане имя, адрес и даже номер телефона человека, о котором мы почти ничего не знали всего год назад. Отец Соланж. С его непроизносимым именем, хуже, чем Карлсруэ. Как оказалось, возможно, это даже к лучшему, что он никогда ее не признавал. Немецкое имя для дочери фрица было бы вишенкой на торте.

Я был уверен, что мы его никогда не найдем. Во-первых, потому что он мог быть мертв. Или мог уехать на юг, в Южную Америку. И потому что в деревне Соланж старики имеют серьезные проблемы с памятью. Если ты спрашиваешь их о войне, странно, но они ничего не помнят. Или почти ничего. Просто то, что было трудно найти яйца. И также то, что разок железнодорожник открутил три болта, чтобы задержать на два часа отправку поезда в Германию. Мне пришлось настаивать. Вытащить купюру, чтобы освежить память. Чтобы вдруг вспомнили о другой сумасшедшей женщине в доме с закрытыми ставнями. Побритой налысо. Девушке, продающей шапочки. И о немце, который приходил за ней с букетами цветов, чтобы отвести ее на бал.